Сибирские огни № 010 - 1990

И этот закат — солнце, как желтую таблетку, растворило, раз­ вело в прозрачной дымке, и раствором этим золотым сплошь залита деревня. Пробираются сквозь него люди, гуси и коровы, смыкается золотое свечение за их спинами, размывает силуэты, и дорого бы я дал, если бы один из этих силуэтов, приблизившись, явил Олеськины черты... Неужели правда могло сбыться все, что я себе наворотил? Что я сделаю тогда с собой? В пионерском лагере за озером загремела вечерняя музыка надо­ евшей рок-группы. А неподалеку от нашего барака в чистеньком домике с таблич­ кой «дом образцового быта» умирает баба Миля, к которой мы ходи­ ли покупать яйца для наших ночных перекусов. У бабы Мили и ку­ рятник образцовый. Когда-то была семья, дети разъехались, старик умер, довольный, что не остается последним, дом еще в порядке, только гладкий крашеный пол взялся мохнатой пылью. Но все ков­ рики и салфетки образцового быта на месте. Баба Миля лежит одна, часы она остановила, тиканье их невыносимо в вечерние сумерки. Под ее кроватью стоит ночной горшок, дверь и ворота она не запира­ ет, чтобы люди смогли войти в случае чего. Когда-то время неслось, она едва поспевала за ним бегом, а те­ перь дни длинные-предлинные, а еще длиннее вечера. Все один и тот же угол печки, обитый жестью, маячит перед нею со света до темно­ ты, все тот же линялый узор клеенки на столе, изученный до осата­ нения, а взгляд перевести некуда: любая другая точка прогляделась так же дотла. Вещи, так долго вбиравшие в себя тоску ее одинокой бездвижности, достигли насыщения и теперь сами источают избыток. Сочится из них яд безысходности, и долго здесь не вытерпеть. Вся жизнь осталась за воротами, куда бабе Миле нет больше хо­ ду. Нет ей в той жизни участия, про нее забыли, время сомкнулось над ее головой, как вода на озере. Время погребло ее в себе. А она еще жива. Она дотлевает тут в нестерпимой тоске, лишь фельдшери­ ца забежит к ней на дню, и бабка поспешно начинает выкладывать ей какой-нибудь рассказ о своей ж и з н и . О молоканке пятидеся­ тых годов, о складе, на котором они получали продукты для детского садика. И что она варила детям, и как дети ее любили, тетю Милю, и как она жалостно с ними обращалась. Она спешит внедрить в со­ знание этой фельдшерицы признаки своей жизни — чтоб продол­ жить существование за пределами дома: выйдет фельдшерица, выне­ сет в своей живой, теплой памяти картинки бабы Милиной жизни. А как только фельдшерица — последняя — забудет, так все, время по­ глотит ее наглухо, и кругов по воде не пойдет. Теория меток Корабельникова: собачье стремление отметить со­ бой каждый кустик, продлить себя в пространстве и времени в упо­ ванье бессмертия: аз есмь! Я немного схулиганил, повесил у магазина объявление: продает­ ся дом по адресу... Теперь к бабе Миле каждый день приходят поку­ патели. Дачники. Она с ними торгуется, рассказывает, когда и что было здесь построено при ее ж и з н и . Хвастается, что сама она пе­ реезжает к дочери. Ругается, если мало дают. Но покупатели не сегодня-завтра схлынут, и снова ей помирать одной... И ничем, никому ее не спасти от тоски, когда каждый луч света высвечивает не предмет ее счастья и жизни, а утраты и смерти. Ах, почему человек так беззащитен перед этой тоской? Почему он не хочет уйти заранее, пока еще жив? Пока не отстал от време­ ни, как от поезда. Привести бы к ее постели Алексея Кириллова, пусть бы сказал ей о свободе воли. Пусть пробивалась бы его спаси­ тельная идея бесстрашия, как сквозь обвал в шахте, сквозь толщу ее смертной тоски, сквозь потери, которые погребли ее заживо.