Сибирские огни № 010 - 1990

ся об этом другом. Может быть, твое «не понимаю!» еще не самое страшное наказание. Дед Михаил Васильевич говорил же: мудрец живет столько лет, сколько ему нужно, а не столько, сколько он мо­ жет прожить. И лучший дар, который мы получили от природы и который лишает нас всякого права жаловаться на наше положение, это — возможность с б е ж а т ь ! — Вы вырастили это для себя? — испуганно умоляет. Засмейся он над ее испугом — и ее страх прошел бы, пружину отпустило. Но Феликс закручивал эту пружину все туже. — Мы берем на себя право распорядиться и чужой жизнью. Любой! Она задохнулась. Феликс такой. Он иногда рискует сломать че­ ловека, приложив к нему разящую степень непривычного поворота ума. Сопромат: испытание на изгиб, скручивание и излом. Ломаются! Но он и себя при этом испытывал. Свою силу подвергал испыта­ нию больше, чем их слабость. Он хотел знать предел своей силы, а не их слабости. Он должен был научиться использовать ту энергию, которая извлекается из преодоления привычных представлений. Пре­ возмогая собственный страх, надо полученную энергию передать в чужое сознание, чтоб оно содрогнулось от импульса жара, входящего в мозг вместе с чудовищной мыслью. Энергия всех революций. — Считаете себя вправе??? — наконец выдохнула она из себя этот насильно внедренный в нее ужас. — Да!!! Она дрожала, а Феликс энергично сорвал несколько зонтиков с созревающими семенами и стал толкать ей в карман куртки — она вырывалась, как будто он ей в рот напихивал эту отраву, а не в кар­ ман, вытряхивала семена на землю и потом долго с отвращением оти­ рала руки о ткань куртки. И после этого заплакала. Она поникла го­ ловой и пошла с огорода прочь — раздавленная, слабыми ногами. Никуда не денется, пешком не уйдет. Феликс пришел к электричке спустя двадцать минут. Она стояла одна на платформе, она уже не плакала, но остаточно дрожала, сту­ ча зубами. Приступ ужаса кончился, и она жила дальше, как над­ ломленное растение, худо-бедно заживившее свой стебель, хоть и с недостаточным теперь движением соков. Феликс сел в электричке с ней рядом (она съежилась), но всю дорогу не проронил ни слова. На следующий день явился к ней опять. Поставил на стол аптечную бутылочку с мутным соком, тихо сказал: — Вот цикута, Офелия. И больше ничего не сказал. И она, сломленная, безвольная, не сошвырнула этот пузырек со стола. — Избранные знают, что они избранные, — сказал Феликс. — Ты преступник, — прошелестела Офелия, и он ушел, но не забывал являться каждый день. — Черное платье и молчаливость, — хвалил, — делают умными всех женщин. Потом он перестал ходить, но был уже необходим ей. Так нар­ команы пристращаются к убивающему яду. Она уже нуждалась в ежедневной дозе этой отравы и пришла сама. У Феликса на столе лежали «Бесы» Достоевского. Он рассказал ей про Кириллова, пленника одной идеи: кто хочет главной свободы, тот должен сметь убить себя. «Высший пункт своеволия! Для меня нет выше идеи, что бога нет. Человек выдумывает бога, чтобы жить, не убивая себя. Я первый не захотел выдумывать себе бога. И поэто­ му должен быть бесстрашен. Потому что свобода — это одно только бесстрашие. А всякий бог — это страх». Он должен погибнуть в тот момент, когда сам себе постановит, а не по принуждению обстоя­ тельств, поэтому, когда ему плохо, когда «все подлецы», он не дол­ жен убивать себя. Этим актом он спасет всех людей, потому что че