Сибирские огни № 010 - 1990

врет, ей о душе бы подумать, да у нее души нет, вы душу-то отмени­ ли, разрешили без нее, всему народу индульгенция вышла: кумачи с лозунгами вместо совести. «Наш народ, наш народ!..» Богоносец! Хуже любого ругательства. Ну ты полегче! У себя дома я этого не потерплю! — не очень убежденно сухим тоном сказал отец. — Вот именно! — ликовала мать.— Вся ваша идеология — «по­ легче» и «не потерплю», ею-то вы и выковали все, чем мы теперь на­ слаждаемся. — Значит, мы виноваты, идеология! Испортили народ. Да он испокон веку таким был, народ твой!.. Мать сразу успокоилась. Она выиграла. Это был приговор, вы­ несенный устами подсудимого. — Вот так и надо говорить: как были они быдлом, так и оста­ лись, — примирилась мать. — А то умильную рожу все строил! «Уральский характер...» Я сидел в своей комнате за столом, раскрыв общую тетрадку, в которой расписывал процесс над Феликсом. Недавно в нашем студен­ ческом театре был спектакль о трагической жизни Николая Остров­ ского — п о с л е : как обессмысливалась на его глазах — на его про­ зревающих глазах—вся надрывная борьба его юности. Мембраны щек актера трепетали от бессильной ярости, в зале стояла жуткая тиши­ на, а у парня рядом со мной громко урчало в животе — неустояв- шийся организм и студенческая столовка... Он страдал от этих своих звуков больше, чем от гибели идеалов. ...Кажется, родители расссорились до «молчанки», и их голоса больше не мешают мне. Итак, мой герой Гамлет уехал на месяц на некие строительные работы. Процесс происходит в некоем вымышленном государстве, но преступление требует конкретных обстоятельств. Вот уж мой принц должен и работать — вздымать и ворочать что-то тяжелое, задыхаясь от пыли, усталости и пота. Похрустывают его изящные хрящи, кос­ тенеет его гибкость, и хрипнет его голос день ото дня, матереет в му­ жика Гамлет. Пока он в отсутствии, Феликс ведет с Офелией вероломные бе­ седы. Приходит чуть не каждый день и сидит. Перехватит отпущен­ ный Гамлетом поводок и незаметно заведет бедную Офелию куда-ни­ будь в дебри и бросит там, чтоб обратной дороги не нашла. Но атавизм «категорического императива» в нем корчится и тре­ бует, чтобы он взял в свои руки судьбу другого существа не раньше, чем привяжется к нему сам. Чтобы отнять не у Гамлета, а у себя. Он ведь гордый человек, Феликс. Отдать с в о е , а не чужое, иначе жертвоприношение теряет силу и смысл. Итак, Феликс сидел у Офелии и нагнетал в себе хорошее к ней отношение. Он соблазнял себя всеми соблазнами ее юности. «Смотри, идиот, нежная кожа, а как пушисты, чисты и, вероятно, душисты ее светлые волосы, а вот она поднялась, потянулась за книгой — за­ меть, как тонок ее торс, не разнесенный пока десятилетиями погло­ щения пищи. Это еще впереди у нее — десятилетия поглощения. Как не избавить ее от такого будущего?..» И снова, застав себя убегаю­ щим прочь на дороге любви, он насильно себя возвращает. «Смотри, идиот, нежная кожа...» Иногда они просто болтают, Феликс хотел бы даже понравиться ей: он прилагает к ее сердцу рычаг и со ржавым скрипом — кр-р-рч-ч... с натугой поворачивает его от Гамлета^ в свою сторону. Называется: вызываю огонь на себя. Сам погибай, а друга выручай. «Не досталась никому, только богу одному». Но ему не удается быть для нее интересным: он страшен ей. Конечно, кровь ее все же волнуется: на что-то же дан ему отважный, изогнутый, как своды собора, лоб, на что-то же даны ему стать моло­ дого тела, смуглая кожа, блестящая гуща волос и сверкание взгляда