Сибирские огни № 010 - 1990
щая вода создает в трубе затягивающую зону низкого давления. Фе ликс легко вовлекается в эту зону: — Да, люди неравны — так говорит справедливость. Европей ское учение о всеобщем равенстве, о достоинстве труда, о том, что наука ведет к счастью и что счастье это есть конечная цель цивили зации — эти учения я ощущаю как нечто гибельное для человека. Площадка единомыслия вымощена. Альпинист может утвер диться на ней, чтобы карабкаться дальше, вверх. — А какую цель цивилизации мыслите вы? — Сигизмунду ин тересно. Ему действительно интересно. — Для человечества: непрерывно работать над созданием еди ничных великих людей. А уж великий человек определит цель. Ве роятно, эта цель в разное время будет разной. Но надо полностью до вериться его инстинкту цели. Для точности инстинкта он должен ос вободиться от всех внутренних помех, в первую очередь от морали: она главный гример действительности. Суть всякой вещи скрыта бла гопристойным маскировочным названием. Надо обнажить ее. Возь мите «рабство». Как бы красиво мы его ни именовали, каким бы «свободным трудом», оно есть оборотная сторона к а ж д о й циви лизации. Это жестокая истина, которой лишь трагический человек отважится без страха взглянуть в лицо. Трагический человек не ог лянется, что о нем подумают, он дает явлениям их истинные имена. Он выше морали. — А Толстой считал, что смысл жизни народа — в постижении нравственного закона, — заметил нейтрально Сигизмунд и с любо пытством склонил голову: как Феликс будет сейчас расправляться с Толстым? — У стада один нравственный закон, подчинение силе, — высо комерно ответил Феликс. — Чего уж там его постигать. Пчелы слепо следуют за маткой. Задача стада — постигнуть веление вожака, а не нравственный закон. У стада есть только уши — слушать приказ. А глаза — у вожака, он видит цель. А не увидит, так назначит ее. — И в чьих интересах при этом действует вожак? Думает ли он о благе своего стада? — Не больше, чем охотник думает о благе своего ружья, когда начищает и смазывает его. — Нет, — Сигизмунд скептически покачал головой. — Без лич ного интереса, на одну только пользу вожака они действовать не ста нут. Все-таки не совсем же пчелы. — Какой разговор, пчелы лучше, у пчел все честнее, а этих на до обманывать. Я же сказал: смазывает и начищает. Сигизмунд обдумал и немного огорчился: — И видеть вокруг себя обманутую толпу идиотов? Навоз? Чи сто эстетически, простите, глазу не на что порадоваться. Огорчение, только лишь огорчение, ни нотки укора или, не при веди бог, поучительства. — Много мудрости в том, что в мире много навоза: приходится взлетать повыше, чтобы не почувствовать вони! — объяснил Феликс. — Да? — Сигизмунд радостно рассмеялся. — Вы так откровен ны, как будто уже достигли морального бесстрашия. — По-моему, да! — гордо ответил Феликс. — Что ж, ясное сознание избавляет от физиологической дрожи. Так и становишься идеалистом: видишь, что сознание иной раз и первично! (Еще бы: если обратная связь через ноосферу существует!..) — Почему же «иной раз»? — подбадривал Феликс, видя, что Сигизмунд, вытаптывая площадку взаимопонимания, пойдет сейчас на многое вероотступничество. — Почему таким пугливым тоном об идеализме? — заманивал его все дальше. — Для человека с храб рым умом нет аксиом ни моральных, ни идеологических.
Made with FlippingBook
RkJQdWJsaXNoZXIy MTY3OTQ2