Сибирские огни, 1987, № 3

ки, играющие в пыли и песке полуголые дети. Контрастность подобных впечатлений, в свою очередь, оказывала безусловное влияние на формирующееся восприятие Мартынова. «Из книг я знал,— писал позднее Леонид Николаевич,— о златоглавой Москве и величественном Петрополе, но вокруг себя видел неблагоустроенные человеческие поселения, тонущие то в снегах, то в грязи. Из книг я знал о том, «как хороши, как свежи были розы», но вокруг меня в полынной степи... щетинились чертополохи, пропахшие паровозным дымом». Перед первой мировой войной отец Мартынова окончательно поселился в Омске и перешел на службу в Управление железных дорог Сибири. Следует заметить, что в современном Омске, в котором насчитывается более миллиона жителей, многое стало таким, каким оно представлялось лишь в грезах подростка: мириады электрических огней, широкие проспекты, высотные здания, аэропорт, выстроенный по последнему слову техники, иначе говоря, «город-колосс»... Однако улица Никольская, ныне — улица Красных зорь, осталась почти такой же, какой она была прежде: широкая и пыльная летом, заметенная сугробами зимой. Здесь в бывшем доме ссыльного поселенца Адама Вальса прошли детские и отроческие годы Мартынова. В мае 1983 года в торжественной обстановке на этом доме была установлена мемориальная доска — так земляки увековечили память поэта о его пребывании в родном городе. В доме Мартыновых книга была не только желанным гостем, она была полноправным хозяином: много читали родители поэта, его старший брат Николай, бабушка Бадя. А так как книг и иллюстрированных изданий скапливалось все больше, то постепенно их стали складывать и на книжном гардеробе. Вот туда-то любил забираться маленький Леонид, там-то он и рылся в книгах, читал запоем, пригнув голову к коленям. Или отвлекался от чтения и рассматривал игру пылинок в солнечном луче, видя какие-то вращающиеся колеса, цилиндры, пирамидки, иначе говоря — всевозможные геометрические фигуры... Может, в этом сказалось его раннее детство, проведенное на колесах, а может быть, такое восприятие мира носилось в воздухе, и и мальчик лишь интуитивно приобщался к нему. Во всяком случае, размышляя о прочитанных книгах, а еще больше — о самом процессе чтения, Мартынов — опять-таки в духе ранних впечатлений детства,— сравнивал этот процесс с неким загадочным калейдоскопом, в котором непрерывно возникают многокрасочные, фантастически- странные фигуры. Но едва книгу откладываешь в сторону, как они исчезают, чтобы возникнуть вновь, когда глаза побегут по строчкам печати. Всем этим неосознанным впечатлениям детства Мартынов придавал большое значение. Ведь он рос на рубеже двух миров: старого — пыльного, ковыльного, избяного, кошмяно-юртового и нового — железнодорожного, пароходного, телеграфного, велосипедно-аэропланового, отдавая решительное предпочтение последнему, как он счел важным подчеркнуть в новелле «Семейные предания». Уже будучи 156 в преклонном возрасте, Мартынов написал, что наиболее остро и наиболее объемно бунинскую печаль полей ему дал возможность прчувствовать не сам Бунин, а его современник — Сергеев-Ценский. Ибо, перечитывая «Наклонную Елену», Мартынов вновь увидел тень террикона на почерневших от угольной пыли посевах пшеницы, увидел провода воздушной электрической дороги, услышал грохот подземных обвалов в шахтах и за всем этим почувствовал, осознал дух Революции. Пути заядлого книгочея привели его, еще до поступления в гимназию, в городские библиотеки, именно так :— в библиотеки, поскольку он пользовался книгами одновременно нескольких библиотек, имеющихся в Омске. С такой подготовкой он и поступил в мужскую гимназию города Омска. Гимназисту Мартынову легко давались древние и новые языки, история, география, вообще гуманитарные науки. Однако на его духовное и нравственное формирование в еще большей степени оказывала влияние атмосфера городской жизни, родного дома, семьи. Необходимо добавить, что Никольская и близлежащие улицы, равно как и находившийся неподалеку Казачий базар,— все позволяло остро почувствовать подростку поразительную смесь языков, обычаев, нравов, одежд обитателей этих городских кварталов, заселенных ремесленниками, мелкими служащими, домохозяевами, вроде Адама Вальса. Здесь звучал колокол крохотного костела и слышался звон трамвая, цокали подковы ломовых, и на базарной площади мелькали лисьи малахаи киргизов, бархатные шапочки казашек, виднелись казачьи папахи и картузы мастеровых из ссыльнопоселенцев. Такая многоязычная среда и воспитывала в Мартынове, помимо книжного чтения, жадный интерес к языку и быту других народов, интерес, который в дальнейшем в немалой степени содействовал его обращению к переводам. Атилла йожеф и Ви- тезлав Незвал, Иржи Тауфер и Сальваторе Квазимодо, Десанка Максимович и Константы Гальчинский, Антал Гидаш и Дюла Ийеш, Пабло Неруда и Юлиан Тувим—вот далеко не полный перечень выдающихся поэтов X X века, переводя которых Мартынов видел и горизонты современной поэзии и выверял художественно-эстетические основы своего творчества. ...Началась первая мировая война. Через Омск следовали эшелоны с военнопленными, дальніе в Сибирь. И Мартынов, как многие его сверстники, бегал к этим эшелонам менять хлеб на иностранные монетки и почтовые марки. Позднее он скажет: Там вдали, в глуши, в Сибири, На народ смотрел народ — В представлениях о мире Назревал переворот... Эти же бесконечные эшелоны, этот мрак первой мировой войны, эта щемящая тоска — все послужило поводом для необычайно острого восприятия ранних стихов Маяковского. «Мне показалось,— писал Л . Н. Мартынов,— что Маяковский видит и чувствует то, что вижу и чувствую я, хотя я не вижу того, что видит Маяковский, и он не видит того, что вижу я. И мне захотелось написать стихи. И я, как умел, начал писать,..»

RkJQdWJsaXNoZXIy MTY3OTQ2