Сибирские огни, 1976, №4
На панихиде Кашин стоял рядом с Мстиславским, слушал его осто рожный, время от времени прерывающийся шепот и скорбно соглашался с ним. — Убывает нас, боярин,— говорил Мстиславский.— Без брани ре деют наши ряды. Лучших, самых лучших не стает. И как?!. Никчемно, глупо!.. Будто в пустой опрометчивости — головой в прорубь. — Да... да,— скорбно соглашался Кашин — и даже тогда, когда Мстиславский, перечисляя тех, кто в последние десять лет был казнен, либо сослан, либо пострижен в монахи, назвал ему и князя Семена Ва сильевича Лобанова-Ростовского, Семена Звягу, как звали его в просто речии,— самого великого царского опальника, пребывающего в ссылке в Нижнем Новгороде, хотя знал и помнил, зло помнил, что дознание об изменном деле князя Семена по поручению царя проводил не кто иной, как Мстиславский, с дьяком Висковатым да с иными царскими приспеш никами, и именно его, Мстиславского, стараниями дело это было так под робно и подлинно разузнано, что от этого еще многим, очень и очень мно гим, помимо самого князя Семена, пришлось испытать на себе царский гнев и месть. Знал все это Кашин, знал и помнил, потому что и сам не минул тех клещей, которыми царь вырывал в то вре.мя крамолу из душ своих не другов, но, смятенный смертью Репнина, даже, быть может, не столько самой смертью, сколько ее неожиданностью, ее нелепостью и более все го — ее странностью, возбудившей в нем с самого начала вполне опре деленные подозрения, он не хотел и не мог поминать Мстиславскому старого и корить, чуя каким-то необыкновенным, необъяснимым, про буждающимся в человеке в очень редкие мгновения чутьем, что Мсти славский не может кривить душой, стоя перед гробом человека, который по редкости своей натуры, никогда ни с кем не был во вражде, никогда не имел врагов и если и не был уважаем всеми без исключения, то уж совершенно точно не был никем ненавидим. На его отпевание собралось столько людей, сколько их было только во время отпевания великого князя Василия. Даже князь Горбатый, три года ни под каким предлогом не выезжавший со своего подворья, приехал на панихиду. Лишь царь не почтил своим присутствием памяти боярина и ответил отказом на прось бу его родственников походатайствовать перед митрополитом, чтобы по гребальный обряд над покойным боярином, умершим без покаяния, был совершен по всем правилам христианского обычая: чтобы священник па отпевании был облачен в ризу и чтобы похоронен боярин был не за огра дой своего родового кладбища, а на самом кладбище. — Уж и в том преступление закона христианского,— ответил „ арь — что принесен боярин в храм, вместо скудельницы,— Такой ответ царя еще больше утвердил Кашина в своих подозрениях, хотя ничего необычного в ответе царя не было: по сути дела, он был прав - Репнин умер без покаяния, смертью неестественной, может быть, случайной по собственной неосторожности, дурной, как нарекали ее церковники, и за которую полагался только божий дом — скудельница, где раз в го ду на семик' духовенство совершало общую панихиду над всеми снесен- в скудельницу, а верующие, из самых истовых, помолившись за усопших зарывали яму и выкапывали новую. У Однако и менее знатные, умиравшие от перепою на пирах, от обжор ства погибавшие на царских охотах да на потехах с. медведями, ранее удостаивались царской опеки и забот: и панихиду по них служили по полному чину, и погребальные подарки присылались; ^ аРе"0 т° П0К0Р0В на гроб, то изголовье, то кресты или «концы, и вдруг та*°е швеи безжалостность! Казалось, царь мстит Репнину -даж е мертвому! ' С е м и к - четверг на седьмой неделе после пасхи, день поминания мертвых.
Made with FlippingBook
RkJQdWJsaXNoZXIy MTY3OTQ2