Сибирские огни, 1976, №3

наёт лишь ближние и бредет по ним... А на ближних стезях добро обря­ жается в сострадание, в приют — бездомному, в тепло — холодному, в кус хлеба — алчущему!.. Но не хлебом единым жив человек... Не хле­ бом единым! Господь нам сие указал мудростью своею... И, стало быть, не в хлебосольстве добро, не в сострадании, а в исполнении воли господ­ ней, в исполнении всякого слова, идущего от него! Над каждым слово госцодне, каждый избран им и призван — один к великому, другой к ма­ лому. У всякого корабля свои ветрила, так у всякого человека свой путь! И, торя его, всяк сиим творит добро — истинное добро, угодное богу... Богу?!» — Иван вдруг вскинул голову, словно напугался чего-то, и вправ­ ду напугался — лжи, ублаговоляющей лжи, которую он вновь выдумал для себя, и уже мудрой лжи, в которой помимо давней предательской обольстительности было и что-то еще другое — более опасное и ковар­ ное, где любая ниточка, за какую бы он ни потянул, вела к такому клуб­ ку, размотать который он не смог бы за всю свою жизнь. Но он потя­ нул за эту ниточку, потянул, хотя и почувствовал отпугивающую бес­ предельность того нового, что открыла его мысль, почувствовал смутно, краем души, не осознав всей сути открытого им, и, напугавшись, уличив себя во лжи, он отстранился только от того, чего уже не мог принять, что сейчас, сию минуту, казалось ему и кощунственным, и опасным, и постыдным. Он сказал себе правду, сказал, что хочет и стремится за­ воевать добрую память у людей, но та коварная ниточка, вытащенная им из самых-самых глубин его сознания, эта ниточка не разорвалась и отныне стала его путеводной нитью и повела его к тому бесконечному клубку, размотать который ему было не дано. Иван шел вдоль боярского ряда — вскинутая голова его устрашала, но взгляд его был туп и неподвижен, как у слепого. Сзади него, поодаль, шагах в десяти, шел Михайло Темрюк с царевичами... Младшего, Федо­ ра, Темрюк нес на руках, а старший — Иван, наряженный маленьким воеводой, в кожаном шлеме-шишаке с наушами и завойком, обложен­ ным рысьим мехом, с короткой саблей на поясе, важно вышагивал впе­ реди Темрюка, зорко и самолюбиво следя за поклонами, отдаваемыми ему боярами. Боярин Куракин, моложавый, холеный, с сивеющей кур­ чавой бородой, умащенной д о горячего блеска, замешкался с покло­ ном — поклонился царевичу, когда тот уже поравнялся с ним. Губы ца­ ревича гневно вытянулись, на бледных, впалых щечках проступили алые пятна. Он лодбкочил к Куракину, вцепился обеими руками в его бор о ­ ду, стал пригибать боярина к земле... — Кланяйся, холоп! Кланяйся!.. Д о земли!..— слезливо и зло зах­ ныкал он. Куракин опустился на колени; глаза его, полные слез обиды, не мигая, по-рыбьи смотрели на царевича. — Кланяйся, холоп!.. Д о земли кланяйся!..— терзал его бороду ца­ ревич. — Непристойно, царевич... Иван Иваныч!..— вступился за Кураки­ на стоявший рядом с ним Хилков.— Никак непристойно!.. — Ах, и ты?..— сморщился царевич и, выпустив бороду Куракина, попытался ухватить бороду Хилкова, но Хилков был высок, стоял перед царевичем не в поклоне и царевич не допрыгнул д о его бороды. Тогда царевич выхватил из ножен свою саблю и замахнулся ею на Хилкова. ■— Не гораздо, царевич,— не дрогнув, не моргнув глазом, спокой­ но проговорил Хилков.— Государю земно не кланяемся, како ж тебе земно кланяться?! — А вот стану я государем!..— злобно хныкнул царевич,—-Стану!