Сибирские огни, 1975, №9
84 МИХАИЛ РАССКАЗОВ лицо такое же: холодное, строгое. И мальчику подумалось, что, может быть, это бог проплывает по небу и смотрит на них с матерью, видит, что они делают на полосе. И он стал пристально наблюдать за облачком и хотел уже крикнуть матери, чтобы и она смотрела, но облачко как-то не заметно исчезло, превратилось в белое, легкое пятно. От воспоминаний потеплело на сердце. Ерошин открыл глаза, по смотрел на серую муть за стеклами машины и, не желая ничего видеть, снова закрыл глаза и снова ушел в свои раздумья. Ему опять вспомни лось прошлое. Он вспомнил своего дядю, родного брата отца, у которого подростком прожил четыре года. Славный был человек дядя, боевой пар тизан в колчаковщину, неутомимый гуляка и промысловик при Советской власти. Трудно было матери одной вести хозяйство, долго ждать, когда сын вырастет и встанет на ноги. Своего хлеба не хватало, приходилось подрабатывать у людей. И пришел к ней однажды этот дядя и сказал попросту: «Вот что, кума. Якова ты с русско-германского фронта не до ждалась и не дождешься. Там много чудаков полегло за веру, царя и отечество. А жить надо, ты дозволь крестнику жить у меня. Уменя вон их своих четыре надолбы сидит, да только что в них толку? Девки —чужой товар. Это же всем хорошо известное дело! Ты сколько ее ни пои, сколь ко ее ни корми, сколько ни одевай, ни обувай, а она, зараза, все в сторо ну глаз держит. Придет время, буркнет скороговоркой «баслови, тятень ка, баслови, мамонька» и—хвост дудкой, взамуж учистит. ,Даже не оглянется, без оглядки упорет. А парень — есть парень, это корень всему. Он тебе при старости лет и по шее может свистнуть, и кусок хлеба в руки подать. Вот и пусть он живет у меня. Я обучу его промыслу и всякой та кой штуке. Хозяйством я не люблю заниматься, ты это знаешь. Тоскли вое это занятие, хозяйство. Паши там, да борони, да сей потом... А посе ял — жди, опять же, чего тебе господь даст. Нудно! А мы с крестником промыслами будем заниматься. Там не надо ни пахать, ни боронить. Кинул ружьецо— и дуй в урман. А в урмане всякая живность есть. Тут тебе и зверь, тут тебе и птица, или та же рыба, допустим. А взять ягоду... Ту же клюкву, или бруснику... Да мало ли всяких ягод! Ты их не сеял, ты не пахал, а бери и вози хоть возами. Или этот же, к примеру, кедро вый орех. В хороший год на нем озолотиться можно! Вот и пусть крест ник со мной орудует, к доброму делу привыкает. Ему будет хорошо, и ты лапу сосать не будешь, по людям перестанешь скорлыжничать». Мать согласились, и пошел мальчишка к дяде обучаться промыслу. В семье у дяди он был седьмым. Хоть и небогато жил дядя, но недостат ка в пище не было. Рыба на столе бывала почти круглый год. Осенью и весной вареная и жареная птица не переводилась. Зимой козье мясо, зайчатина и даже лосятина были на столе. А время было голодное, люди крапиву ели... Вернувшись из урмана, дядя обычно загуливал. Он при наряжался, надевал на себя чистую рубаху и шаровары, садился за стол и пил самогон. На недовольное ворчанье жены он так отвечал: «А за что мы боролись, кровь проливали свою? Вот за это и боролись, чтобы воль но жить. А без гулянья какая может быть вольная жизнь? Без гулянья одна только скука мертвая, душе истома». Прогуляв так дня два или три, дядя отлеживался сутки и говорил: «Ну, крестник, собирайся. Завтра опять на недельку рванем». И они уходили. Уходили до света, чтобы ни кто не видел, не пересек дорогу. Ерошин приоткрыл глаза, увидел впереди густой желтый сноп света и снова ушел в воспоминания. Этот яркий сноп света и покачивание ма шины напомнили ему рыбную ловлю с острогой. Он в погожие осенние ночи уходил с дядей острожить щук. Что-то сказочное, таинственное ви делось мальчишке в этом способе лова рыбы. Лодка. Танцующее пла мя —горит лучье. Дядя с прямым и длинным черенком остроги в руках стоит, не шевелясь, как привидение, и смотрит в воду. Вода коричневая,
Made with FlippingBook
RkJQdWJsaXNoZXIy MTY3OTQ2