Сибирские огни, 1975, №8
Лишь одно стихотворение считаю необходимым обнародовать. Роди лось оно при трагических обстоятельствах. Война есть война, и редкая операция в чужом тылу обходилась без того, чтобы вражеская пуля не задела одного, второго, третьего из наших людей. Бывали «царапины», были и тяжелые ранения, а случалось, кого- то настигала смерть. К этому не то что привыкли, но принимали как неизбежное. После очередной вылазки привезли раненого старшину. Он подо рвался на финской мине, его ударило в ноги и в живот. Он потерял.много крови и, когда его повезли на волокуше, стал замерзать. Солдаты, что были с ним,'вспомнили о химических грелках. У каждого из нас в вещ мешке всегда лежало по такой грелке —прорезиненному пакету с осо бым порошком, в который достаточно было влить дгве-три столовых лож ки воды, и он начинал разогреваться. И держал тепло часа три. Ребята собрали все имевшиеся пакеты, натаяли на спирту снега, залили в грелки и обложили ими старшину. И скорее — на базу. Но с волокушей по глубокому снегу сильно-то не разгонишься. Тем более в лесу. Не везде, где лыжник пройдет, протащишь волокушу. То бурелом на пути, то чрезмерно густой подлесок — впору прорубаться, то овраг, где надо поискать более или менее пологий склон, чтобы не вывалить на спуске раненого. Короче, теплового ресурса в грелках не хватило, а пакетов на заме ну у солдат не было. Когда Ивана Авксентьевича привезли в лагерь, жизнь в нем едва тлела. Его внесли в каптерку, вспороли одежду, рас терли спиртом, но это не помогло. Так и не придя в сознание, старши на умер. Это было не при нас. Нас в каптерку не впускали. Боялись шума, толчеи. Впервые подвел нас — не одолел смерти — наш старшина. Можно сказать, отец. Дяденька из книжки... Почти все уже простились с ним, а мы все медлили. Казалось, пока не увидели мертвым —он тут еще, с нами. Но сколько ни оттягивай — надо идти. Пошли все разом, только Матрены и Кости Сизых не было: оба в карауле. В землянке тусклый свет керосиновой лампы. Сторожко проходим к лежанке из патронных ящиков. Незнакомо длинное тело с незнакомым серым лицом. Только усы знакомые. Антон Круглов подносит лампу ближе. Руки у него дрожат, пятна света прыгают по лицу старшины, мешают запомнить. Когда уже приготовились уходить, вбежал Матрена. Бледный, глаза нараспашку: неужели правда? Метнулся взглядом по нашим лицам — убедился: правда! Осторожно ступая, подошел к лежанке. И — не удер жался, заплакал... Похоронили Дяденьку из книжки на берегу озера, в скале. Выворо тили с помощью тола двухметровую глыбу и в образовавшейся нише захоронили. В могилу положили котелок, принадлежавший старшине. На алюминиевом донце, до блеска начищенном, Матрена выцарапал финкой свои стихи: Мы все равно фашиста разобьем, Победою закончится война. И горько, что за праздничным столом Не будет с нами вас, товарищ старшина! Но не забудем мы, садясь за этот стол, Всех тех, кто до застолья не дошел.
Made with FlippingBook
RkJQdWJsaXNoZXIy MTY3OTQ2