Сибирские огни, 1975, №8
Смерть Белою пса Утром Полундин читал (за чашкой кофе со сливками) фенологи ческий очерк. Газета была за семнадцатое июля. Очерк развертывал ся неторопливо: «В поле цветет лесное крупнотравье —борец, пучка, дудник —и перестают петь птицы. Им некогда развлекаться, они вы кармливают птенцов, продолжая нескончаемую эстафету жизни»... Полундин выпил кофе, съел еще один рогалик с маслом, а крош ки смел со стола газетой в ладонь. Он бросил их в раковину и за тосковал: вот, добряк-автор, подписывающий заметки псевдонимом «Серый воробей», осведомил его, что уходит еще одно лето. Уходит, практически не замеченное и не использованное им, По- лундиным. Потеряно лето, лучшая часть года. Не выслушаны песенки и свисты птиц, не собраны любимые огоньки, ни разу он не был на рыбалке. И не будет —дела... Эстафета жизни... Гм, гм, сказано верно, да высокопарно. А пе ред ним опять Смерть —дежурит, проклятая, у той комфортабельной клетки, где проживает старый Белый пес. Как он? Надо поспешить. Н, приехав в институт, он пробежал в свой кабинет. Он вбежал, тревожась, но пес был жив. Он сидел у стола и глядел в темный угол. Повернулся —и Полундин вдруг увидел, что он умрет сегодня или завтра: ушли глаза в глубь черепа, и весь он сжался в тайной работе разрушения, что идет в нем. Бедный пес! Полундин пригнулся, говоря ему: — Хороший пес, славный пес, милый пес... Протянул руку — погладить —и не решился гладить Белого пса. Пес заскулил и заковылял к себе в клетку, где лежала подстил ка и было поставлено две алюминиевых чашки, одна с водой, а другая с овсянкой, сваренной на сливках, принесенных Полундиным. Пес лег и затих. Врач же присел на корточки и смотрел на него. Иван Сергеевич знал, анализы и рентген (послойные снимки) по казывали, что клей рассосался и вышел из собаки вон. Другие анали зы говорили: это не повредило почек собаки. Там возник легонький нефроз, но легко он и уйдет. — Бедный ты старик,—вздохнул Иван Сергеевич, поднимаясь с пола и потирая поясницу. Задумался. Итак, клей рассосался, а рентген показал, что кости собаки теперь крепкие кости. Хоть двадцать лет живи! В этом победа, успех кол лектива. Можно сказать, этим положен фундамент славы лаборато рии—изобретен клей! Он заменит грубую технику сращиванья пере ломов костей. Победа! Виктория! Ура! Но за победу надо тяжело платить: пес умирал, пришел его срок. Он изжил себя. Пришел его срок, и победу они будут праздновать од ни (и это кладет тень на всю работу). Не сможет он приласкать пса, усадить его в кресле за банкетный праздничный стол, как мечталось. Сколько лет старому псу? Вете ринар Костин сказал, что пятнадцать: резцы предельно стерты, клыки сносились. Один даже выпал здесь, исследование его показало неуклонный процесс смерти зубной ткани—старчески необра тимый. — Старичок на пределе, скоро ему каюк,—сказал ветеринар,— Дней через пять-шесть будет готовый препарат, усыплять не нужно. Жестоко сказано! Несправедливо к лаборатории!
Made with FlippingBook
RkJQdWJsaXNoZXIy MTY3OTQ2