Сибирские огни, 1975, №7
дымящихся лепешек, задумчиво проговорила: —Мы-то празднуем., пам пушки едим, а чем там празднует наш Кузьма Степанович? — ¡Кузя говорил, что по праздникам у них обеды в-кусные бывают. — Как ни вкусные, а лучше домашнего ничего нету,— сказала мать. —От казенных харчей жиру не нагуляешь. — Ма, у них там елка будет? — поинтересовался Ванюшка. — Должна быть. Все ж таки город. Опять же училище большое, мо лодежи много, игры всякие устроят, танцы... — А мне Кузя говорил, что он уже тангу танцевать научился. Мать засмеялась. — Сам ты танга. Ешь давай, пока горячие. Ванюшка проглотил еще одну пампушку и опять пристал с расспросами: — У них елка большая будет? — Наверно, большая, не знаю. — Ма, на ней лампочки будут гореть? — А где ты видел елку с лампочками? — Д а в букваре. — Может, и у них лампочки повесят. Они ж там по электпичеству теперь грамотные — сообразят. — А когда ты жила в городе, у вас была елка? — Была. — Какая? Ванюшка уже не мог сдержаться: его интересовала елка. Новогоднюю елку он видел только раз в своей жизни — в прошлом году на школьном утреннике, но она была бедной и невзрачной, и висе ли на ней бумажные фонарики, петушки да матрешки, раскрашенные учителем рисования Сергеем Викторовичем. — Какая, какая! Обыкновенная.—Матери, видно, не хотелось вспо минать, но Ванюшка этого не понимал, и мать вынуждена была объяс нять: — Какие в лесу растут. Высокая, густая. Стояла на площади, све тилась и звенела игрушками. — А почему она звенела? — Господи! — рассердилась мать,—Ну, чего пристал? Потому что игрушки были стеклянные, тонкие. От мороза звенели... — У Кузи, наверно, тоже такая будет,—вздохнул Ванюшка: — Придет — расскажет. — Да это когда будет... Пампушек они наелись. Оставшиеся мать сложила в чугунок,' при крыла миской и поставила на загнетку— поближе к теплу. В обед она ушла на работу, и Ванюшка остался один. Походил по избе, подумал, чем бы заняться. Заняться было нечем, и Ванюшка сел у окна, продул на закуржавелом стекле маленький глазок и стал смотреть на улицу. В глазок виделся большой вспученный сугроб, из которого торчал облеп ленный снегом телефонный столб, узкая тропинка, ведущая к Старым могилкам,— по ней на ферму ушла мать,— а дальше, за белыми полями, у самого горизонта, неровной полоской слабо темнел лес: летом они с Кузей ходили туда за ежевикой. Им тогда повезло — полное ведро нар вали. Мать наварила ежевичного киселя — густого и терпкого до рези в зубах, напекла пирожков с ягодой. Пирожков было много, их два дня ели; Ванюшка угощал ими своих друзей, а Кузя брал на работу. Ванюшка вздохнул. Подумал: пойти, что ли, к Петьке Шлил-Варе- нику? Но Петька опять начнет задираться: что Ванюшка ни сделает — все тому не так. Мокроносый, уши лопухами, Петька не нравился Ва нюшке. Нравилось ему только прозвище— Шлип-Вареник. А заполучил его Петька, говорят, так. Как-то Петькина мать пекла блины, а он сидел на печи и хлюпал носом: блины ему не нравились. Мать подала ему са-
Made with FlippingBook
RkJQdWJsaXNoZXIy MTY3OTQ2