Сибирские огни, 1975, №4
в курилках. Курилки становились местом для сборищ, разговоров и анек дотов. В густом табачном дыму, опершись на костыли или поворачивая в стороны загипсованные руки, стояли у стен и толпились на середине сол даты, дымя махоркой. Рассказывали были и небылицы, делились мнени ями о ходе войны, о жизни. Проходя мимо, Александр увидел Золотарева. Внешне он казался таким, как все, если не считать очков желтоватого цвета. Стоя в кругу солдат, он говорил с деланной простотой и нарочитой непосредствен ностью: — Жизнь, друзья, принадлежит не нам. Большая часть из нас по гибнет на фронтах, остальные умрут вскоре после перейесенных ран и контузий, от непременной неустроенности, которая подстерегает каждого из нас после войны. — Чего городишь? Кто тогда жить будет, ежели не мы,— возразил высокий солдат. Золотарев улыбнулся одним краем тонких губ: — Победу все ждут, но одни ее добывают с оружием в руках, дру гие—сидя за плечами первых. Вот тех, кто отсиживается за плечами, никакие ветры не сдуют. — Кому-то надо сеять и оружие делать, кому-то руководить и пла нировать сражения. Теперь без дела не сидят. — Не о тех речь,—выставил руку Золотарев.— Речь о фронтовиках, что на линиях огня, их малина не ждет никогда. Теперь не мед и после войны легче не станет: те, кто руководят, завалы расчищать не будут, нам придется спины гнуть на восстановлении хозяйства, нам добивать себя трудом. — Ну и что? Ты хотел два века прожить? — вспылил солдат с загипсованной рукой. Золотарев пошевелил губами и стих. — Это ты, брат, что-то явно перехватываешь,— покачал головой вы сокий солдат,—фашиста сперва надо разбить, потом видно станет, кому чем заняться. Дела всем хватит. — Доживешь, увидишь,—ответил ему Золотарев, снял очки и по лою халата начал протирать стекла.—Такое было всегда. И на карти нах мастеров живописи одноглазый солдат с «Георгием» на груди про сит милостыню. Видел, небось? — Говори, да знай меру,— сказал солдат с загипсованной рукой, и разговор перешел на военные хитрости, на умение воевать. Прошла неделя, дни стояли теплые, те, кто мог, выходили из душных палат во двор. Цвели акации, жасмин и сирень, через открытые фрамуги опьяняющим ароматом наполнялся воздух. Солдаты, сидя в беседках и на скамейках, вспоминали родные края, говорили о севе, о будущем уро жае и о войне. У всех по-своему складывалась жизнь, и вместе с тем она двигалась одними усилиями и стремлениями. У Александра зажили раны, оставив на коже неровные красноватые рубцы. Ходил он на последние лечебные процедуры и мысленно жил жизнью своей роты. Начал собираться домой и Селиванов, культи его затянулись, но от потери крови силы восстанавливались медленно. Но, как только из Барнаула получил приглашение на должность председате ля сельсовета, сразу стал бодрее. Накануне отъезда Александра Селиванов сказал ему: — Уезжаешь ты, .поеду и я. Нечего в такое время без дела отираться. — В Белокуриху сначала съезди,—посоветовал Александр. — Она после войны не уйдет,— тоном, не допускающим возраже ния, проговорил он.—Ты бы записал: какие, по-твоему, книги почитать надо мне. В председательской-то должности, чай, перед народом высту
Made with FlippingBook
RkJQdWJsaXNoZXIy MTY3OTQ2