Сибирские огни, 1974, №11
Я потянулся к банкноте, Сабуров дал мне подержаться, а всей бу мажки не выпустил, дорожил ею. Фальшивая банкнота, преступная, бес стыдная, как живое, нагое существо, она притягивала взгляд и вы зы в а ла неловкость, смятение, будто совершилось убийство, и вот труп. А С а буров рыскал по печатне, за глядывал в гнезда наборных касс, устремил ся к шкафу. Пластинка непременно здесь! Скажите, такое печатается с меди или с камня? Не смотрите зверем, знаю, что не повинны, вас в такое д е ло не возьмут! Однако, с чего печатано? — С медной пластинки. Камень груб. — Я так и думал .— Серые в клетку брюки Сабурова замараны — он ползал на коленях,— з ам ар ала с ь и тесьма, которой обшиты полы сюртука. Пластинку труднее найти, пластинка тонка, а ведь есть, не пременно есть; такое удивительное сходство, только безумец уничтожит пластинку. — Я тут живу, вся работа идет на моих гла зах ...— недоумевал я,— Нижинский в Бостоне, Белл и Бал аш о в печатали рождество Христово в Вифлееме. Ну, а Наполеон... Тут и Сабуров махнул рукой; черного и за меньшее убьют. В этой затее Нижинский; вот так, по маленькой, без риска, в праздничной кутерьме, когда и аккуратный немец, не глядя, сунет банк ноту в кассу. Подумаешь, пятьдесят центов! — Вы уже обвиняете, а что, как банкнота случайно здесь? — Птица залетная! — рассмеялся Сабуров. — Ласточка? Или сне гирь?!— Сабуров надел пальто, приготовился уходить, но вспомнил и о цели своего визита.— Как решаете, Иван Васильевич? Я о Западе; поду майте, я подожду. Об этом и думать нечего,— ответил я резко.— Я ни в Кортесы, ни в удельные князья не гожусь. Прощайте и будьте милостивы к индейцам. И, представьте, этот лицедей, фигляр на театре собственной судьбы, ответил серьезно и возвышенно: — Я обещаю вам это! Клянусь! Мы снова заперлись. Теперь мне мешала тревога, что всякий день на Перл-стрит, за деревянные ставни и дубовые, на крюке, двери, может прийти беда и скорый суд. Забра ть ся в карман казны, обобрать лавочни ков, трактирщиков, содержателей притонов, посягнуть на главную св яты ню доллар, пустив в оборот его карикатуру, это значило вызвать не знающую пощады ярость. Кто я для здешнего правосудия? Беглец, разо рившийся фермер, скороспелый инженер после короткого курса в Фила дельфийском колледже? Нижинский — гражданин и Балашов — гр аж данин, которого через два года позовут к избирательному ящику, толь ко мы с Надей бесправные иммигранты, нас можно вернуть и в Кестль- Гарден. Наполеон накладывал листы, к утру мы могли закончить печать и переплести часть тиража, не огорчаясь грубой, с изъянами печатью. Есть книги, которым и должно появляться на свет в рубище, книги — подкидыши и заговорщики, отверженные от рождения, не ждущие парчи или сафьяна. Мне ка залось, что форма нашей книги нечаянно, сама со бой вошла в таинственную гармонию с ее слогом и мыслью,— она могла родиться такою или не родиться вовсе. Я не знал, как поступит Сабуров, кинется ли в Бостон, шантажиро вать Нижинского, требовать своей законной б л а г о р о д н о й доли, по тревожит ли нынче ночью Дж ейм с а Белла или найдет большую выгоду в сотрудничестве с полицией. Уехать бы, но куда? Филадельфийский кол ледж дал мне немного, но было там и новшество, единственное, что от крывало надежду на инженерный труд,— расчеты железнодорожных
Made with FlippingBook
RkJQdWJsaXNoZXIy MTY3OTQ2