Сибирские огни, 1974, №11

почему-то. Наполеон принес ужин, на столе появились жареная го­ вядина и гордость нашего повара — яблочный пирог. Я стал мыть ру­ ки: Наполеон сливал мне из кувшина, а Сабурова снедало нетерпе­ ние.— Кем ж е это писано? — напрягал он память.— Не новыми ж е пе­ рьями из российского третьего сословия? Им такой французский язык и во сне не привидится. — Вы правы.— Я сел за стол к Сабурову. — Неужто Герцен? — любопытствовал Сабуров,— Не вы же? — Надя Ль вова ! Представьте, моя жена, да, да, Надежда Львова - Турчина.— Мне доставляло радость повторять это. После восторгов Сабуров стал остывать, заметил, что это камень на истлевший гроб, а не кинжал в сердце тирана. Не слушал во зр аж е ­ ний, что литература занята не личностями, а идеями, жаловал ся , что з России, если и прикончат тирана, то втихомолку, а мысль пресечена и невозможна, и служба не ценится. Я показал и мои, отпечатанные уже страницы с мыслями о респуб­ лике; Сабуров хмыкал,— можно ли называть северо-американскую республику формой н а р о д н о г о п р а в л е н и я , а политику — с л о ж н о й н а у к о й ? Она — шарлатанство, основанное на суевериях толпы. — Этой з а б а в ы вам никто не запретит,— вернул он мне оттис­ ки.— Стоит ли содержать цензоров, расходовать деньги, если и без цензоров в а с никто не услышит. Посинейте от крика — не услышат. Мне знакомо это чувство, когда в уединении складываешь гневные с л о ­ ва, и, кажет ся , ты слышишь их уже на устах человечества, а ему нет до т е ­ бя дела, хорошо, если свояченица прочтет. В с е это — в небытие, в утопии несбыточные, а в жизни надобно дело делать. Думаете, я невежда, про­ жигатель жизни, да? Не начитан в литературе? Я молчал. Ему и не нужны были мои слова: все это были ф и г у - р ы речи, риторика. — Читал! И старомодного Адама Смита, и Фурье, и Сен-Симона, и всякое русское, запретное; читал, размышлял, казнился, а чем боль­ ше размышлял, чем дольше жил, тем яснее видел, что у книг своя до ­ рога, а у жизни — своя. И нет такой святой мысли, которую люди не повернули бы против других людей, как меч, не знающий пощады ни в длани монарха, ни в руках якобинцев. Из возвышенных мыслей выот пеньку для петель к виселицам... Вот вам моя жизнь, без утайки: на Кавказе я ударил зверя, палача, который не щадил ни горцев, ни их жен, ни детей, ни русского солда т а ,— ударил, когда нельзя не ударить, иначе — себе пулю в лоб. Мы дрались, я надеялся умереть, но ранил ею и был сброшен в солдаты. Хорошо, я не сломился, бежал через Тиф­ лис и Турцию в Австрийские владения, я был образован, мечтал о скромной участи гувернера. И вот место найдено, я в имении графа С.— не хочу называть его, еще жива его вдова и память обо мне, я на­ деюсь, живет в ее пылком сыне. Я читаю подростку Руссо, Вольтера, новейших философов-немцев и однажды убеждаюсь, что и в домашнем гнезде все стоит на лжи : граф склоняет к сожительству падчерицу, а из меня задумал сделать машину для любовных занятий его о т с т а в ­ ленной супруги. И я снова бегу, бегу в Пруссию, меня хватают, откры­ вают, что паспорт мой фальшивый, и решают выслать в Россию, на основании подписанной между Пруссией и Россией картели. Прусский король готов, как червя, раздавить человека, не сделавшего ему ника­ кого зла! У меня были деньги, я подкупил начальника полиции: значит, и эта сила — гнила и мертва, и д аж е высокий картель, скрепленный двумя державами , можно перекупить за горсть золота! Я иду к з а г о ­ ворщикам, ищу их, предлагаю свою жизнь, если она понадобится, а меня жестоко избивают за шалость, за оплошность, которую извинит