Сибирские огни № 11 - 1972
Мать плакала, стараясь образумить Николая, а он упорно стоял на своем: «Я ее люб лю... и она меня гоже Разве этого мало?». Отец был тих и растерян, видно, такой обо рот обезоружил, озадачил и его, а рубить с плеча он не любил «Если голову имеет,— говорил отец про сыча,— сам поймет». Однако Николай ничего не хотел понимать и твердил одно: «Мы же любим друг друга, разве этого мало?» Приходил дядя Васи лий, злой и расстроенный, о чем-то долго разговаривал с отцом, а Николаю сказал, глядя в пол: «Ты эту дурь выкинь из своей башки. А ей я волосы выдеру, если что...» Николай повернулся и ушел в свою комнату. Он собирался вместе с Анастасеей уехать куда глаза глядят, может, за Вятку, а го и подальше. Да не вышло ничего из этой затеи, потому что Анэстасея вдруг пошла на попятную, напугалась отцовских угроз, а может здравое начало взяло верх — все-гаки в самом деле были они близкими по крови родственниками... Николай никуда не уехал, работал, как и прежде, по хозяйству, но что-то в нем надломилось, стал он черен лицом, молчалив и замкнут. И редко теперь брал в руки ги тару, не до песен, видать, было. Только однажды за всю зиму Иван услышал, как он попытался петь. «На севере диком стоит одиноко ..» И оборвал на полуслове. Затих. Ивану показалось, что брат плачет. Эх, голова, голова! Умный, красивый, не одна де вушка заглядывалась на него, мог бы выбрать любую из них, пригожую, под стать себе... Мог бы, наконец, учиться, стать хорошим музыкантом. Ведь он же несомненно одарен. Взять бы его за плечи да тряхнуть покрепче: опомнись, открой глаза! Однаж ды Иван решительно перешагнул порог братовой комнаты. Николай сидел на стуле и, раскачиваясь, что-то бормотал себе под нос. Он поднял голову, услышав стук, и ус тавился на Ивана воспаленными, немигающими глазами: «A-а, это ты... Зачем при шел?— и засмеялся, голова моталась из стороны в сторону.— Рисовать меня будешь? В самый раз портрет... Адью!»— И грохнулся в беспамятстве на пол, Иван поднял его и уложил на кровать. Весной отец затеял тяжбу с сарапульским купцом Ижболдиным, вернее, затеял-то не отец, а молодой Ижболдин, шибко прогоревший в том году на продаже зерна. Ябло ком раздора, по словам отца, послужили две коноводные машины, которые прошлоп осенью по сходной цене он уступил Ижболдиным. Никто поначалу не был в обиде, и вдруг молодой Ижболдин усмотрел какую-то хитрость, обман и раза два за это время наезжал в Елабугу, к Шишкиным... Дело поворачивалось круто. Отец сказал как-тс Ивану: — Поедем в Вятку. Нельзя этого так оставлять. — Вряд ли я что смогу...— растерянно ответил Иван.— Знаешь сам — помощник плохой из меня.. — Да уж помошник-то из тебя неважный,— согласился отец.— Поедем, хоть на Вятку посмотришь. Отец решил взять с собой Ивана не только, по-видимому, для того, чтобы прока тить и показать губернскую столицу, были у него, наверно, иные, более серьезные на мерения — в дороге как нигде люди расположены к открытости и душевным разго ворам. По пути заехали в село Бондюги к приятелю отца, известному заводчику Ушкову. Химический завод Ушкова славился на всю Россию красильными изделиями — разными купоросами и кваспами, азотной и соляной кислотами — Еше у него .собаки отменные,— улыбнулся отец, рассказывая об Ушкове,— Из-за границы привез. — Своих, что ли, не хватает? — спросил Иван,— На каком же языке он с ними разговаривает? — Он хоть с кем найдет общий язык,— вполне серьезно сказал отец,— Умный му жик, дело знает. Ушков встретил их приветливо, повел показывать новый цех. И все спра шивал. — Как это вы, Иван Васильевич, надумали, каким ветром вас занесло?
Made with FlippingBook
RkJQdWJsaXNoZXIy MTY3OTQ2