Сибирские огни, 1959, № 3

А он вздохнул и говорит: — Знаешь что, молодайка, ты не дури. Нам с тобой до весны здесь жить придется. Давай помогать друг другу. Недружных тайга наказыва­ ет. Я, — говорит, — сейчас на охоту за рябчиками пойду, а ты по дому что-нибудь делай. С этими словами он дверью хлопнул. За стенкой его лыжи проскри­ пели. Скоро такая тишина наступила, что в голове застучало. Поднялась я — и первым делом веревку искать, чтобы удавиться. В избушке ни­ чего не нашлось, вышла на улицу. В ту пору конец февраля был. Денек после метелей выдался тихий, солнечный. Деревья не шелохнутся,— сне­ гом придавлены. Загляделась я на белизну, на красу зимнюю и думаю: зачем мне руки на себя накладывать? Буду я жить назло долюшке сво­ ей горькой! Вернулась в избушку, пол вымыла, прибралась, поела. Тут и старик заходит. Век не забуду, как он поразился, словно чудо увидел. Встал у порога с улыбкой, вроде шагнуть дальше не смеет. Глаза у него, как сливы — черные, борода заиндевелая, щеки румяные, зубы ровные, бе­ лые, и морозом от него пахнет. Мигом преобразился человек. — Спасибо, молодайка, спасибо, душа моя! — говорит он, подавая мне рябчиков. — Уважила, эх, как уважила! С этого дня потекла наша лесная жизнь в мире и согласии. Меня он стал звать по имени и отчеству — Дарьей Акимовной, я его — Поли­ карпом Сергеевичем. Вместе на охоту частенько ходили. Добрым ока­ зался он, заботливым, не хуже родного отца обо мне пекся. Поднимется ночью, камелек подтопит, чтобы не остывало в избушке, а на меня, спя­ щую, шубенку свою накинет. Бедствовать мы не бедствовали: в погребке у нас мука была, меду вдоволь, а уж мяса сохатины да дичи — ешь не хочу. Бывало, сидим у огонька рядышком, я прочитанную раньше книгу ему пересказываю, он — ружье чистит или ичиги из шкуры шьет. Вот он слушает, слушает, да возьмет и погладит меня по голове. Погладит и скажет: — Умная ты, Дарья Акимовна, и красивая. Помяг я рядом с тобой, душа оттаяла... К весне ближе Поликарп Сергеевич еще ласковей стал, обходитель­ ней. Что бы я ни делала — глаз не сводит. А в глазах его черных — гру­ стинка какая-то. Один раз, когда уж почти везде снег стаял, подснежники и медунки зацвели, а черемуха набухать начала, мы сидели с ним у ручейка, на упав­ шем дереве. Дело было утречком. Солнышко светило. Птицы на разные голоса распевали. Вот он и говорит мне: — Дарья Акимовна, душа моя, ведь полюбил я тебя! — Что ты, — отвечаю, — Поликарп Сергеевич, помилуй бог! Я те­ бе во внучки гожусь! А самой жалко его. — То-то, за старика ты меня принимаешь! — склонил он голову. Вынул потом из-за пояса свой страшный нож и давай точить его на ка­ мешке. Долго точил, потом молчком в тайгу ушел. Наплакалась я одна-то! Возьмет, думаю, полоснет себя по горлу. Как я без него, пропаду ведь! К тому же и жалко мне его — хорошего человека. Вместе с собакой кинулись мы в тайгу, искать его принялась, звать-дозываться. Не нашли. Возвращаюсь я в слезах вся. А у нашей из­ бушки, гляжу, чужой человек стоит. По первости и собака на него за ­ лаяла. Я же обмерла со страху. Повернула назад — и бежать. — Постой, Дарья Акимовна! — кричит тот человек мне голосом Поликарпа Сергеевича. — Ведь это я, только бороду сбрил!.. Дарья Акимовна потупила улыбчивое лицо и продолжала в раздум­ чивости: