Сибирские огни, 1959, № 3

где-то у меня жжет, да озноб чувствую... Ну, сидели так долго мы, на березы глядели, ручеек слушали. Потом целоваться стали. Ко мне никто до этого не притрагивался, вот и соображай теперь, что творилось со мной!.. Уж к вечеру опомнились мы: батюшки, солнце садится! Подхва­ тилась я, домой побежала. Дома переполох: дочь пропала. Отец жандар­ ма успел вызвать. — Где была? — В рощу по грибы ходила. Жандарм даже глаза выпучил: — Можно ли, барышня? Ведь в роще-то государственный преступ­ ник скрывается! Завтра чуть свет — облаву на него делаем. Вынимает при этих словах фотографию из кармана, показывает. Вот, мол, он, полюбуйтесь. Глянула я и обмерла: царица небесная, это же Григорий мой! Видно в лице изменилась я сильно, родители ко мне: — Что с тобой?! — Устала я, — отвечаю, — да страху натерпелась. — Может, доктора? — Нет, нет, мне лучше. Ушла в свою комнатку, закрылась и думаю: как же Григория пре­ дупредить? А то, что он государственным преступником оказался, — мне хоть бы что. Слышала я про них раньше, нравились они мне почему-то. Пустяковый человек не решится в царей да губернаторов стрелять. Когда временем дорожишь, оно, словно песок из пригоршней, уте­ кает. Быстро стемнело. День-то хорош был, и ночь наступила лунная, светлая. Подошла к раскрытому окошку, в сад гляжу. У деревьев ма­ кушки посеребренные, а внизу черным-черно. На цветах и на дорожках роса поблескивает. Что делать, думаю про себя, вразуми, господи! Несколько раз то мать, то отец стучались ко мне. «Сплю, — отвечаю, — перестаньте беспокоить меня!» Мало-помалу утоклись они, жандар­ ма проводили, спать легли. Что делать? Пальцы изломала, губы в кровь искусала, Гляди, уж за полночь перевалило. Тишина, одну лишь сторожеву колотушку слыш­ но: «тук-тук, тук-тук». Первые петухи пропели. Вот-вот вторые бапоют, а я решенья не приняла. Любовь-то меня к Григорию посылает, страх свое твердит: за каждым кустом, мол, нечистая сила прячется. На мою беду и небо тучи заволакивать начали. Но тут мне и пришло на ум: попробую-ка я Григория к себе мысленно звать. Коль любит, то должен услышать меня. Ведь подкинул же записку... Ну вот, закрыла глаза и давай представлять, как иду я к нему по­ лем, как вхожу в рощу, шалаш вижу и Григория в нем спящего. Склоня­ юсь над ним, целую и тихо зову: Гриша, Гришенька... Пойдем отсюда, ведь поймают тут утром тебя... Да не услышал он меня на этот раз. А я дура, вместо того, чтобы бежать к нему, так и прометалась всю ночь в своей комнате, словно ума лишилась. Ну не дура ли была, а? В общем, поймали его в ту ночь. Осудили, в Сибирь по этапу погна­ ли. А я за ним. Догнала его на Енисее. Повеселел было Гришенька, по­ том занемог что-то. День ото дня все хуже и хуже ему. Подкупила я конвойных, упросила остановиться где-нибудь. Согласи­ лись. Человек, что вез нас, всю дорогу молчал, носа из тулупа не пока­ зывал, а тут заговорил: знаю, мол, здесь поблизости заимку,—да и свер­ нул к ней. Едем. Холодина страшный, ветер ножом режет. Доехали. На заимке один старик живет. Принял он нас хорошо. Натер Григория мед­ вежьим салом, настоем трав напоил, а мне все же шепнул на ухо: не жи­ лец он, избили его до смерти, видать, на допросах. И правда, к ночи ,Гриша память терять начал. Как заладил с вечера — «Подруга, верь,