Сибирские огни, 1959, № 3

Вы лучше слушайте... Возьмите этот нож, и как стемнеет, дуйте к Тихону Мезенцеву. — Ну, и что? — Зайдите и скажите: вот, мол, вам ножичек, и отдайте. — А зачем? — удивился Колька. — Зачем Мезенцевым нож от* давать? — Затем, что ТИМ — это Тихон Иванович Мезенцев. Мы онемели. Тихон Мезенцев — бандит? Он ведь наш, он ведь колхозник, он ведь работает вместе с мамой, с теткой Дарьей, вместе со всеми. Какой же он бандит?.. И вдруг я вспомнил ту ночь, когда мы с Колькой возвращались из клуба через березовую рощу и на старых могилах столкнулись с ним, с Тихоном Мезенцевым. Он кашлял, кого-то ругал... Нет, не кого-то, а тех, кто был на собрании! То есть и маму, и Анатолия, и нас. А тетка Дарья говорила тогда, что он лежит болеет, а он вовсе не лежал, а шлялся где-то. Я вспомнил, как он испугался, когда мы окликнули его, и как он больно сдавил пальцами мой череп, разглядывая лицо при лунном свете, будто я мог оказаться... кем же я мог для него оказаться? Он и к Кольке приглядывался. В тот миг мы испугались его. Было в нем что-то злое, что-то не наше. Он и спичек не дал нам, чтобы разыскать потерянный патрон... Зачем же он это делал? Я не понимал, и поэтому мне стало страшно, так же страшно, как если бы я, радостный и спокойный, шел по тропинке, окуная голову в ветки молодого березняка, и эти ветки вдруг оказались бы шипящими змеями... Значит, не все вокруг меня — наши, значит, есть чужие, враждебные. «Дядя Тихон». Может быть, он не один? Как же тут разобраться?.. Кто-то, кажется Шурка, взял у дяди Андрея нож. Я расслышал, как мама и тетка Дарья что-то сказали дяде Андрею и тот громко ответил: — Ладно, пусть пороху нюхнут. Ничего он им не сделает. Я рядом буду. Как во сне, я пришел домой. Мама поставила мне поесть. Я ничего не хотел. Какое-то тошнотное ощущение возникло в горле и в желудке. Я вышел на крыльцо. Болото застилалось белым пуховиком тумана. Мне казалось, что туман не только там, в низине, но и тут, в деревне, прямо во дворе, что я дышу им и что он, как дым, ест мне глаза, что голова моя качается на туманных волнах. Мама спросила, не болен ли я. А я спросил маму, почему Тихону на­ до было резать Хромушку. Мама мне что-то ответила. Я окончательно пришел в себя только тогда, когда собрались ребята и Петька крикнул: — Мишк, айда. Мы двинулись в вечерних сумерках. Витьки с нами не было, его, на­ верное, не отпустил Толик. — А вдруг он нас гранатой? — предположил Колька. — Гранатой!.. Гранаты на фабриках делают, — опроверг Петька. — А может, у него в подполье фабрика? — В башке у тебя фабрика, а не у него в подполье. Чем ближе мы подходили к дому Мезенцевых, тем тише становились наши голоса. Наконец, мы замолчали совсем. На сердце было тревожно. Я глотнул слюну, и она не проглатывалась. Окна в доме Мезенцевых слабо светились. Неожиданно к нам подошел дядя Андрей. — Ладно, хлопцы, ладно... Не бойтесь. Я в сенях буду. Чуть чего... Важно, чтобы Тихон признал нож. Гуси, лежавшие у плетня, не отозвались на наше вторжение во двор. Мы, теснясь, вошли в избу.