Сибирские огни, 1959, № 3

Зой и грузный навалился на него, зажал ему рот и нос ладонью. Коль­ ка рванулся, еще не поняв, в чем дело, рванулся просто от насилия. Но чьи-то руки держали его плотно, как ухват. У Кольки мелькнула мысль: отплата за Граммофониху. Ну, пусть надерут уши или отстегают крапи­ вой, зачем же так давить и зажимать рот, ведь дышать-то надо... Колька снова рванулся. Но человек еще злее прижал его. Он сам дышал часто,, тяжело и хрипло. Он даже закашлял, наглотавшись пыли, которая под­ нялась вокруг. Кашляя, он ослабил руку, державшую стиснутым Коль­ кино лицо, и Колька, мотнув головой, сбил ладонь со рта. Но крикнуть он не успел, он успел только вздохнуть, а рука вновь закрыла рот. Внезапно Колька понял, что нет, это не из-за Граммофонихи, что это- не наказание за шалость, а что-то другое, страшное и непонятное... Человек между тем торопливо обшаривал Кольку. Он, путаясь в прорехах, лазил в карманы, за пазуху. Он чего-то искал — не находил и вновь, развернув Кольку боком, совал свою дрожащую руку в карман. Колька начал судорожно биться, не соображая, что к чему. И ему снова удалось сдернуть со своего рта ладонь, удалось повернуться под. человеком. Его обдало гнилым, вонючим дыханием, и он глотал этот дрянной воздух, силясь крикнуть. Но крик не получался, потому что грудь была сдавленной. Кольке в глаза упали чужие волосы. Колька по­ думал, что ему выкололи глаза, что он ослеп. И тут он завопил. Человек вскочил, метнулся в сторону амбара и будто проник прямо сквозь амбарную стену. Колька сел. Он трясся, дыша с каким-то шипением, как рассержен­ ный гусак. Встать на ноги не было сил. А вдруг этот дьявол вернется? Колька поднялся и пошел неверными шагами. Дом был почти рядом. Колька щелкнул крючком и опустился на порог, припав головой к ко­ сяку. — Колька, ты? — спросила проснувшаяся мать. — Я. — Ревешь ты, что ли? — Реву... — Колька встал, в темноте привычно бросился к кровати матери, ткнулся лицом в одеяло и, глуша голос, зарыдал. — Что ты, Коль? — Мамка, — заговорил он сквозь плач. -— Мамка... Спишь и вовсе не знаешь, что меня под окном, у амбаров, душили... Тетка Аксинья поняла, что это не шутка. Колька почти никогда не плакал. Она откинула одеяло, быстро поднялась с койки, зажгла лучи­ ну. Колька был весь в пыли, заплаканный, с грязью на щеках. Тетка Ак­ синья охнула и присела перед ним. — Сынка, как же так? — Она шершавой ладонью, нажимая до бо­ ли, вытерла под глазами слезы. — Сынка, кто ж это? — Кабы знать. — А что он делал-то? Колька рассказал. Тетка Аксинья заплакала. Но у Кольки уже обсохли глаза, и он при­ нялся утешать мать, тряся ее за плечо. — Ты, мамка, не хнычь, нервы не выматывай... Жив я, чего ж тут слезиться... Хорошо, что я нож-то дома оставил. А не оставь я нож дома — этот черт, или кто он там, так и знай, отобрал бы. — Какой нож? — Тот, которым Хромушку зарезали — сапожничий. Мы его подо­ брали, прямо из раны выдернули. Тетка Аксинья вдруг насторожилась и строго спросила: — Где он? — Нож-то? Я его за печку спрятал. — А ну-ка, покажи.