Сибирские огни, 1957, № 6
все же можно предупредить и отвести. А как отвести удар, нанесенный челове ком в спину, из-за угла? Вот как я узнал о несчастье. 4 Поздно вечером я читал у окна, открытого и не занавешенного из-за ду хоты. Поднял глаза от книги и увидел широкое и низкое зарево в стороне по лей рамазановского колхоза. Отчаянно залаяли колхозные собаки, тревожно заржали лошади, потом закричали, забегали люди. Все решили, что горит степь, пересохший за лето травостой. Я бросился на колхозную конюшню, но не успел оседлать лошадь, как примчался вестник беды, опять школьник на неоседланном коне, и он не кри чал: — Суюнчи] — Он кричал: — Горит наше поле! Всю ночь ученики и колхозники метались по полю, сбивали огонь веника ми, душили его кошмами, пытались разорвать канавами. Но огонь победил. По жар начался сразу в нескольких местах, даже в середине поля. Там нашли ку сок обгорелой кошмы, пропитанной керосином. Поджог? Да, поджог! Классо вая борьба! А наше поле — поле битвы. Исковерканное, перетоптанное, перекопанное угольно-черное поле было страшно. И, как всякое пожарище, вызывало отчаяние. «Все к черту, все к черту! — думал я, задыхаясь от кислой, вонючей гари и злых, безнадежных слез. — Бежать на станцию, сесть в первый попавшийся поезд и уехать. Бро сить все: и мою агрономическую профессию, и мои глупые мечты, и проклятую целину!» Да, в тот черный день, я проклял целину. Обрывая обгоревшие рукава рубахи, ко мне подошел Рамазанов. — Не- отчаивайтесь, дорогой! И считайте, что я уже с вами. Хорошее дело ае сожжет ни огонь, ни злоба. — А этих, — указал он на межу, — мы вырвем или растопчем! Удивительное дело! В двух шагах от горящего поля уцелел чернобыльник, Уцепился за землю сухими стариковскими лапами и затаился. Никуда я, конечно, не уеду и ничего не брошу. Без меня целина прожи вет, а я без нее уже не. смогу прожить. И чего я испугался? Со мной аксакал Рамазанов, в обгоревшей рубахе, но улыбающийся, со мной старый чабан, сорвавший кошму с колодца, похоронен ного баем, со мной колхозники, сказавшие про «святого человека» — «Э, от сталый человек!» — со мной школьники, спорящие на засеянной целине, В та кой компании — и на волка, и на лису!» * * * Кто-то легко прикоснулся к плечу Бориса. Он поднял голову и увидел Галима Нуржановича. — Вы любите спать на лежанке? -— шепотом спросил он. Через раскрытую в столовую дверь Борис увидел приготовленную на лежанке постель — что-то мягкое, яркое, цветастое. Очень люблю, — прошептал Борис, никогда не спавший на лежан ке. А Галим Нуржанович молчал, переводя взгляд с тетрадей сына на ли цо Бориса, что-то жадно в нем отыскивая. И когда Борис понял, что дело не в лежанке, учитель вдруг заторопился: — Читайте, читайте. Не буду мешать. Он неслышно вышел из кабинета. Борис перевернул несколько страниц, заполненных выписками о тра восеянии и остановился на строках: * * * «Гощу у отца. Вырвался с практики, с моей последней дипломной практики. Поделился с отцом своими мыслями и надеждами. Он покачал головой и расска-
Made with FlippingBook
RkJQdWJsaXNoZXIy MTY3OTQ2