Сибирские огни, 1957, № 6
Г л а в а 12 Человек снимает с себя стружку В столовой туманно от табачного дыма и самоварного пара. Боль шая изразцовая печь обдает ровным сухим жаром. Борис, поигрывая сус тавчиками, наслаждается теплом, входящим в тело. Приятно горит ли цо, настеганное сырым степным ветром. Над большим круглым столом, уставленным чайной посудой, зажж е на керосиновая лампа под бело-матовым абажуром. Глядя на нее, Борис вспоминает маленький маячок, светивший с горы в темную, секущую дождем степь, и решает: «Ну, конечно же, то был ее теплый домашний свет!» Кроме Бориса, за столом сидят: хозяин — Галим Нуржанович, Неуспокоев и Грушин. На низеньком диванчике пристроились Квашнина и Марфа, облокотившаяся на свой денежный ящик. Егор Парменович ходит по столовой, заметно приволакивая ногу. Он часто останавливается, подкручивает усы, глядя на всех отсутствую щим взглядом. Щедрый избыток сил, острота мысли, радостная готов ность и праздничная приподнятость — все те чувства, что охватывают че ловека перед началом любимого, большого и очень трудного дела, пере полняют Егора' Парменовича. А кроме того, — тревога от мысли, что на до действовать немедленно и бурно, а действовать нельзя. И он начина ет ходить еще медленнее, особенно осторожно ступая с н о с ^ на каблук, чтобы механическими этими движениями утишить тревогу. Но вот что-то в словах хозяина привлекло его внимание. Он тоже сел к столу, подхва тив одной рукой другую под локоть и, топорща пальцами усы, начал внимательно слушать. — У степного хлебопашества было много противников, — не спеша говорил учитель, — и злостно-сознательных, и по тупости, косности, из рабского подчинения древним традициям. Эта косность, эта мудрость де дов, которая не всегда бывает мудрой, была самым опасным противни ком земледелия. Старики, державшиеся по старинке одного только отгон ного скотоводства, ревниво относились к хлебопашеству. «Нельзя мешать кислое с пресным!» Так они говорили. И, как закованный конь, хромали на обе ноги. Не было хлеба, уменьшалось поголовье скота... — Простите, Галим Нуржанович, — с вежливой скукой перебил Не успокоев, — мне непонятно, как вы живете здесь? Сбитый с толку учитель оторопело помолчал, но спохватился и лю безно улыбнулся: — Ничего, живем. А что? — Скучно, наверное? Тоска грызет? — Бывает и скучно, — все с той же вежливой улыбкой ответил Га лим Нуржанович. — Но очень редко. Мы работаем. — Не знаю. Но я бы не выдержал. Форменная ссылка! — поморщил прораб свежие, полные губы и обвел комнату внимательным взглядом, не проявляя, однако, чрезмерного неприличного любопытства. Втайне он искал экзотику, надеясь, что найдет ее здесь, в глухих степях, но никакой экзотики не было. На стенах, в простых самодельных рамках — красоч ные репродукции: шевченковские казахстанские пейзажи, над ними порт реты Пушкина, Льва Толстого, Горького и писанный маслом дилетант ской рукой портрет толстого казаха в халате и тюбетейке. «Предок. По хож на купца», — подумал Неуспокоев. Но это был портрет Абая, пере рисованный мальчиком Темиром. Мебель самая обычная, городская, пол, устланный серыми в желтых полосах алашами (такие половички стелют в небогатых, опрятных квартирках), блестел восковой белизной, медные ручки на дверях, шпингалеты на окнах и медный резервуар висячей лам
Made with FlippingBook
RkJQdWJsaXNoZXIy MTY3OTQ2