Сибирские огни, 1957, № 5
Г л а в а с е м н а д ц а т а я Все чаще пеленали землю прохладные ветры севера. Утрами падал иней, росинками искрясь на сочных отавах. Обмелевший Жулдет, сереб ром перекатывая воркующие воды на отмелях, ночами пенился туман ным чубом. Жухлая медь чернолесья, сдутая ветром с деревьев, шурша и смягчая стук колес, пятнила проселочные дороги, вьющиеся черными змеями в междугорье. Оголился лес Лебяжьей гривы, просматриваемый насквозь, побеле ли хмелевые бутоны в чернолесье, да и само чернолесье запестрело, буд-- то тронула его бойкая кисть художника. И багряные, и ярко-желтые, и серые с черными прожилками листья, и красные, и пурпурные устила ли землю. «Коммунар» старого Зыряна, приминая опавшие листья на обочи не полосы, шел на загонку соседа, такого же «Коммунара», словно вмерзшего в полосу. Из трех комбайнов зыряновский почти не знал ни сна, ни роздыху. Старый Зырян выжимал из машины все, что она мог ла дать. Надо-де убрать хотя бы пшеницу, не говоря о ячмене. Д а и пшеницы осталось еще 370 га, немалый куш! Позавчера к предивинцам пришел на помощь «Сталинец» № 17, на котором работал Федюха, сын. Штурвальной на комбайне Зырян поставил Устинью Степановну, пожилую, опрятную, расторопную женщину. И кто ее знает, может, по тому, что Устинья Степановнр являлась на работу всегда чистая, прина ряженная, сам Зырян, не глядя на непомерную усталость, чувствовал себя молодцом. Устинья Степановна называла его парубком, а его посе- ребрившуюся голову — молочной пеной. «Линяет младенчик, — гово рила она, поблескивая своими маленькими синими глазками на белом румяном лице. -— Вот отлиняет, бабочки, тогда я его просватаю за Аки- миху, ей-боженьки!» «То-то он и наяривает бесперечь соску!» — смеялись бабы, наме кая на непотухающую трубку старого Зыряна. Небо серое, мутное. Железо настыло — не хватись рукой. Старый Зырян в овчинном полушубке и в пимах стоит сам за штурвалом. По ле идет По склону горы — неровное, с балками. Трудно на нем работать, а тут еще техника старая, с капризами. Медленнее идет дело., чем хоте лось бы. А у Ляхова, директора МТС, есть присказка: «План — экономия!» Что бы Ляхов ни говорил, он непременно ввернет эти два слова. У старого Зыряна с экономией туговато. Как ни жмет на свою тех нику — к финишу приходит с дефицитом в расходовании горючего. Ко недобросовестно убрать хлеб — лишь бы побыстрей — для него равно сильно тому, что самого себя обокрасть. Странно, как привыкаешь к безумолчному стрекоту комбайна. Для старого Зыряна, нетуговатого на слух, слышащего беличий шорох в пих те, сейчас, на комбайне, совершенная тишина. Комбайн, ныряя с пла ста на пласт, Поет, скрипит, молотильный аппарат жужжит, как дикий очумелый шмель, «Натик», попыхивая перегаром горючего, тарахтит, как телега по мерзлым кочкам, но все эти издавна привычные звуки словно идут где-то стороной. В такие моменты старый Зырян любит подумать, пофилософствовать. Но вот за спиной Зыряна раздался тихий всхлип... Зырян сразу же насторожил ухо, оглянулся. По пухлым рас красневшимся щекам Устиньи Степановны скатывались слезы. Ее мок рые глаза смотрели прямо в лицо Зыряна, но, кажется, ничего не видели. — Ты, что, Устя? А? — Вот вспомнилось, как жала на этом поле серпом... Это же были займище Василия Евменыча...
Made with FlippingBook
RkJQdWJsaXNoZXIy MTY3OTQ2