Сибирские огни, 1936, № 5
И я сжег все, чему поклонялся, Поклонился всему, что ежи. гал»... — Нет, — сказал он мысленно. — И сжигать не стоит, и поклоняться тут, по жалуй, нечему... Потом перечитывал свое неотправленное письмо Татьяне Николаевне. И тоже мельк нула мысль: не уничтожить ли? Но стало жаль: слишком много вложено в эти стро ки. Он передаст письмо завтра на вок зале, — Татьяна Николаевна обещала про водить. Странное, двойственное ощущение ис пытывал он в эти часы наедине с собою в своей комнате. Было грустно покидать город, который теперь был уже родным, и людей, к которым не совсем равноду шен, и эти опустевшие книжные полка, и букетик увядших васильков, принесен ных любимой рукой и еще стоявших в ста кане... И в то же время нарастала жажда движения, новых мест, безграничных про сторов, свежей и кипучей работы. Будет ли он тосковать, будут ли снить ся ему милые черты, ее взгляд, голос, музыка? Или пространство, время и рабо та медленно я незаметно станут затуше вывать дорогой облик, и останется нежное и теплое воспоминание, тихая и сладост ная боль, тающая, как облачко на зака те... Поезд уходил в одиннадцать утра. За час до посадки Брюшков и Неручев были уже на вокзале. Носильщик принял ве щи. Брюшков, покуривая, пил пиво. Не ручев сидел за тем же столиком, нетер пеливо барабанил пальцами по клеенке и поглядывал на двери. Уже ударил звонок к посадке, когда запыхавшись, с огромными темнокрасны ми розами в руках, вошла Татьяна Нико лаевна. Она сразу увидела Неручева и на правилась в нему: — Простите, родной. Задержалась в цветочном магазине. Вот вам розы: от меня, Лии, Сергея. Право, мы все будем о вас скучать... Мы так к вам привык ли... Он взял цветы, поцеловал ее пальцы. Брюшков допил пиво и пошел с носильщи ком на перрон. Неручев вынул из кармана письмо, про тянул Гвоздевой: — А я тут... несколько дней назад... написал вам вот это... Прочтете — изо рвите, никому оно больше не нужно... Мо жет, мне суждено еще поправиться, окреп нуть... Ну, а ежели нет... не подагнаите лихом... Татьяна Николаевна медленно положи ла письмо в сумку. Взгляд ее затуманил ся. — Мы расстаемся друзьями, — произ несла она тихо, словно про себя. - И будем, разумеется, переписываться, опмой я, вероятно, буду выступать в радио и вы можете в Игарке меня слушать... — Это было бы чудесно! — А о болезни, пожалуйста, пе думай те. Обещайте мне это. Я очень прошу вас, очень. — Обещаю. — II поверьте, все будет хорошо. И дайте мне, на прощанье поцеловать вас. Она обняла его и крепко поцеловала в глаза, в губы... Как глубокий вздох, вырвалось у него только два слова: — Солнце мое... Больше он ничего сказать не мог. На глазах у обоих блеснули слезы. Пробило два звонка. Он едва успел вскочить на площадку. Сквозь душное- облако паровозного пара призрачно сколь знуло ее побледневшее встревоженное ли цо, белым голубем прощально взметнулся в руке платок... Мелькали рельсы, столбы, строения. Широкой и словно кружащейся панорамой развертывался и свертывался город. Неручев прижал розы к лицу. Казалось, в них пламенело само счастье... Вернувшись домой, Татьяна Николаев на читала и перечитывала письмо. Входи ла Феня, спрашивала что-то пасчет обеда, но хозяйка отвечала рассеянно, машиналь но. Она не замечала, как течет время, про ходят часы. Она перебирала листки Неру чева и думала о том, что он уже далеко, с каждой минутой все дальше — дорогой и милый, полураздавленный в мировой бойне человек, сохранивший в себе чисто ту, чуткость, нежность и беспокойную, жаждущую истины мысль. Да, он был молчалив и любил ее сдер жанно и нетребовательно, словно издалека. А ее сердце давно и бурно перегорело, и что она могла дать Неручеву, кроме дру жеской ласки? Как отвечать на письмо, н надо ли? Конечно, она поблагодарит за это предель ное доверие и за эту волнующую искрен ность. А что еще? Может быть лучше, ес ли его чувство на расстоянии постепенно остынет?
Made with FlippingBook
RkJQdWJsaXNoZXIy MTY3OTQ2