Сибирские огни, 1928, № 6

— Ну, кому-то нужно трясти эту рухлядь,—уверил его Василий. И Лямка начал сначала почти топотом, а затем все громко и громче: -— Это, в прошлом году, когда Наталий, сын-то ихний, не приезжал еще из города... — Ну, ну? — Да, старуха мне и говорит,—приезжай, грит, Лямка, помоги Глаше сено вы­ возить... Я, говорит, золотишка дам и муки. Ладно, говорю, Линпстинья Семеновна, на той неделе прибуду, а на этой-то не слажусь... Ну, в субботу это я помылся в бане, а в воскресенье под вечерок заатрег и поехал. Презжаю. Наладил ихние санишки: пере­ довики все подогнал в плинорцию... Девка, это Главдея-то, во двор балуется со мной, то ногу подставит, то в снег толкнет... ■—■Ну, а ты что?—едва сдерживая смех, торпил Василий. — А что я!.. Брось, говорю, девка, не ровня я тебе... Не перд добром ты... Ве­ чером это, после ужина, все пела, пела, а потом, как заорт и бац... на кровать! Стару­ ха ее водой... тем, этим. Вот, думаю, притча случилась—добаловалась. А утром, братец ты мой, поднялась, как стрелянная... Запрег я, а она опять балуется... Я, грит. Лямка, тебе на воз подавать буду. Приехали мы это с ней. Я начинаю оскрбать снег с зарода, а она опять за свое. Сзади схватила и валит меня в сено... Што-ты будешь делать? — Ну и свалила? — Свалила, братец ты мой, и давай лапать за непоказанное место. У Василия от хохота вздувались жилы на висках, а Яхонтов нергнулся черв грядку кошевки. Лямка, довольный, что угодил пассажирам, повысил голос: ч— Што ты, говорю, бесстыдница, делаешь, ведь не хоршо так барышне-то... Со своей етарухой, говорю, пять лет никакого грха не шею. II так насилу отбился... Быдь ты грх! А вечером и говорю старухе... Липистпнья, говорю, Семеновна, Глашуха ваша совсем назрела, измерь просто, говорю, берт... Замуж надо бы ее! Вам бы в доме работник, а то все разваливается, опускается, хомутингка путного уж не осталось в доме. Да за кого, говори1, Лямка, отдашь-то нынче?.. За шахтер не пойдет, а анти- лигентной публики нынче на прииске уже не стало. Она, говорит, ведь хозяйская доч­ ка—за енерала рныне годилась бы. Ну, так и ничего. Уехал я, а на пасеку приехал сын ихний, Наталий... Посылают ко мне за винишком... Привез я. Подвыпили и разго­ воры начались.—Почему, спршиваю, Наталий Ефимович, из городу бог принес, рази места нет там? Лямка сощурил хитрые глаза. — Он, братец ты мой, к-э-э-к соскочит со стула, да кээк брякнет кулачищем по столу!—Молчать, говорит, халуй моего отца! А я ему на-поперек говорю: теперь, гово рю, халуев нет, товарищ прапор—ваше благородие... Теперь еовецка власть... Б-а-а- тюшки ты мои, как поднялся, поднялся он!!! Да, говорит, власть теперь варначья... Весь хитрый рынок заправляет государством. Да, говорит, я—офицер, и не хочу слу­ жить этой шайке, даже ахтером. Пошел, пошел и договорился. Сестру свою, говорит, не отдам за хама, сам буду жить с ней, а кровь свою мешать не желаю.—Старуха ему: опомнись, опомнись, а он пушше, а он пунше...—Ну, в час добрый, говорю ежу, а сам за шубенку...—Давай тягу задавать и чуть-чуть не наворочал в рыло, стервец! Дорога пошла напекать к ручью. Лямка ловко подстегнул лошадей я замурлыкал песню. Тайга шумела по-весеннему. С ветвей деревьев летели комья подогретого солн­ цем снега и, как глухари, шлепались на дорогу. Звон колокольцов певуче сливался с таежным шумом.