Сибирские огни, 1928, № 6

— Я не понимаю, почему ты, Эсфирь, не переменишь себе имя и фа­ милию? Эсфирь Блох!.. Нехорошо. Ты зови себя лучше Эммой... Ты очень похожа на немку. Эсфирь густо покраснела и сурово ответила: — Есть люди, которые любят красить не только губы... Я не люблю таких людей... Эсфирь знала, что некоторые комсомольцы зовут ее за-глаза жидовкой. Она им ничего худого не сделала. Почему ее не любят? Странно. Особенно Сережка Ветров, сын водхозовского техника. У него большие серые глаза. Он нагло смеется и скалит кривые зубы. Неприятно с ним оставаться наедине... Когда Эсфирь впервые появилась в Т. (это было за полгода до приезда коммуны) и стала расспрашивать о комсомоле и рабочей молодежи, именно Сережка Ветров, словно хвастаясь, сказал: — Какая здесь рабочая молодежь? На весь город у нас восемь рабо­ чих в типографии да десять на пивном заводе... Никакой рабочей молодежи нет... Эсфирь скоро убедилась, что это была правда. В комсомоле были преимущественно учащиеся и служащие—самая разношерстная публика. Как активистку, Эсфирь сразу же прикрепили к одной из ячеек. И тут, славно нарочно, дали самую неблагодарную работу. Ячейка находилась в пягги верстах от города, в кишлаке Карасуне. Приходилось возвращаться поздно домой и переходить в брод каменистую речку. В карасунской ячейке было всего пять человек, три казака, два узбека. Все были неграмотные, за исключением пятнадцатилетнего Исы. По-русски комсомольцы говорили плохо. Эсфирь купила самоучитель и взялась изучать казакский язык. И опять Сережка Ветров неприязненно заметил: — Сразу видать... Эсфирь... Тоже—ягода... Смуглолицые парни принялись за учебу. Эсфирь, не умевшая говорить по-казакски, принялась обучать грамоте свою ячейку. Когда приехала коммуна, Эсфирь думала, что карасунокую ячейку пе­ редадут кому-нибудь другому. Но Глушков сказал: — Ты по-казакски научилась говорить хорошо.... А нам надо поста­ вить работу среди девушек нацмен. Придется тебе, временно, конечно, в двух ячейках работать... Эсфирь тряхнула стриженой головой. — Ладно! Но в Карасуне, после того, когда милиция приехала к Ахмету Байдиль- дину искать Зейнаб, отношение к Эсфири резко изменилось. Женщины недружелюбно отворачивались от нее, а старики провожали косыми взгля­ дами. * А один раз она услышала хриплый голос Нурбаева: — В кишлак жидовок пускать нельзя... Гнать надо жидовок!.. После этого случая Эсфирь хотела в Укомоле отказаться от работы в кишлаке. Но когда она остановилась перед дверью Глушкова, ей сделалось стыдно. Она вышла из Укомола. На крыльце ее встретил Гец. — А я вас ищу,—сказал он.—Поговорить мне надо с вами. Эсфирь вспыхнула, самая не зная почему. Гец говорил: — Все идет у нас хорошо. Засеяли мы всю площадь по плану—как у вас принято выражаться, все сто процентов. Но ю т беда—летом нехватит воды для полива. Земли нам дали много, а воды не дают... В Уэемотделе