Сибирские огни, 1928, № 6

3. ИВАН АЛЕКСАНДРОВИЧ— КОРОЛЬ «ОПЕЧКОВ». На берегу, на костре варился чай, багряные брызги блестели на платиновой бо­ роде Ивана Александровича—старика, смахивающего на бога, и главно-управлющего всеми ленскими несчастьями. Старый лоцман ловил букашек, пускал их по своей грязной и шершавой ладони и говорил ласково и поучительно: — Эту, вот, букашку трогать нельзя. Она, эта букашка, дорогая и милая. Она с гор летит. Полетела—значит будет большая вода. Она всегда впереди воды летает. В тс дни Качуг с опозданием на неделю вывесил траурные флаги по Цурюпе.' Иван Александрович ковырял костер железиной и шутил: — Чиновник, сказывают, большой умер. Меня бы вот на его место поставили, делами управлять. Чудной старик из деревушки Беспаловой, откинутой от тракта на другую сто­ рону Лены и огороженной черемуховыми заборами, не понимал, да и не понимает, ко­ нечно, что он именно и есть самое главное чиновное лицо во всем Приленском крае, на реке седьмой по длине в мире. Старику и невдомек, что это он, лоцман, водящий «посуды» из Качуга в Якутск, путает карты якутскому совнаркому и одним фактом своего существования сводит на-нет очень прекрасные проекты переустройства север­ ной жизни. Его величество лоцман, король ленских опечков, владыка северной экономики, царь ветров и господин туманов. Я смотрю на Ивана Александровича и передо мной встает шеренга еще несколь­ ких сотен таких же седых стариков, водящих «посуды» в Якутск. Кожа на черепной коробке старика, коричневая, как у мумии, собралась в складки, а в черепной коробке, вместо мозгов, посажен географический справочник, сложены мели, опечки, названия станков, десятки лоцманских преданий и легенд. Это лоцману полагается носом чуять, где «сухая» протока, где «ходовая», знать на-перечет все подводные камешки и плести кружева по реке между опечками. Как страстный игрок, лоцман поведет еде сколоченную «посуду» по грозной и бурной реке, имеющей после Олекминска долину в тридцать верст шириной. А троки, играющие с риском, всегда суеверны. Седой лоцман сидит у костра и об’ясняет мне, «отчего нельзя втыкать ножа в булку хлеба или почему не следует за­ гадывать никакое дело наперед». Годами и десятилетиями воспитывается это искус­ ство лоцманить. Сидит лоцман и рассказывает о Лене, о своей жизни, о ленских приключениях, и когда говорит о реке, голос звучит у него торжественно, как у дьякона в пасхальную заутреню, лицо становится строгим и оживают старческие глаза. — Да-с, а, позвольте спросить, вы не партейный? Голова его опускается над костром и лицо становится бронзовым. — Нет вот мне времени досканально с вами поговорить о прежних временах. Я ведь не здешний, ежели разобраться. Я здесь родился, а в разных местностях земли бывал. В Китае бывал, в Маньчжурии, а теперь, видать, последний год плыву—глаза­ ми стал прихрамывать. Вы всем интересуетесь, записываете в книжечку. Я вам рас­ скажу. Вот видишь голову? Лысая она—тараканья катушка. Она, как ты думаешь, зря лысая стала? Я приисками управлял. Потом банк на без малого на двести тыщ надул. Смехота. И в тайгу ушел. Пять годов меня искали, а из тайги вышел,—в Чите взяли. В тюрьме, стало быть, сиживал. Я тебе по порядку об’ясню: жизнь это— не кража, не воровство, а формальное мошенство. Какое предприятие ни возьми, оно всегда на мошенство вытечет. Хоть казна, хоть купец. Мы в прежние времена у купца Астраханцева спирт перегружал!. Бочки со спиртом. Перегружаем, а у нас бочки с во­ дой стоят. Сейчас со спиртом бочки просмотрят, а мы тем же поворотом на проемот-