Сибирские огни, 1928, № 6

страшного треска, почувствовали, что стремглав летим куда-то вниз, а в следующий момент наш «двухспальный мешок» был полон водой, мы погру­ жались в воду и, делая отчаянные усилия выбраться ив этого предатель­ ского мешка, отчаянно отбивались ногами друг от друга. К несчастью, мы уж очень старательно устраивали себе этот мешок и полы одной малицы глубоко заходили внутрь другой; к тому же малицы перед этим были немно­ го мокры и в течение семи часов, по всей вероятности, обмерзли. Мы очу­ тились в положении кошек, которых бросили в мешке в воду, желая утопить. Обыкновенно принято говорить, что подобные секунды опасности кажутся целой вечностью. Это совершенно справедливо. Не могу и я ска­ зать, сколько секунд продолжалось наше барахтанье в воде, но мне оно показалось страшно продолжительным. Вместе с мыслями о спа­ сении и гибели в голове промелькнули другие: очень подробно про­ неслись передо мною различные картины нашего путешествия—гибель БаеЕа, Архкреева, четырех человек пешеходов, Нильсена и Луняева со Шпаковским, и вот последние—мы с Кондратом... После этого можно поставить «точку», если кто-нибудь, когда-нибудь вздумал бы рассказать о нас. Очень хорошо помню, что нечто в этом роде промелькнуло у меня в голове, но сейчас же был и ответ на эту мысль: «А кто же узнает про на­ шу гибель?». Никто... И, кажется, всего ужаснее было почему-то именно это категорическое «никто не узнает, что мы погибли»... Вот «там» будут счи­ тать, что мы живем где-нибудь, а мы не пережили какой-то страшной борь­ бы и нас уже нет... Сознание возмущалось, протестовало против гибели: «А как-же сон мой... К чему же было то предсказание? Не может этого быть». Пусть мне верят или не верят, но в этот момент мои ноги попали на ноги Кондрата, мы вытолкнули друг друга из мешка, сбросили малицы, а в следующее мгновение уже стояли мокрые на подводной «подошве» айсберга, по грудь в Еоде. Кругом нас плавали в воде малицы, сапоги, шапки, одеяло, рукавш:ы и прочие предметы, которые мы спешно ловили и швыряли на льдины. Малицы были так тяжелы от воды, что каждую мы должны были поднимать вдвоем, а одеяло тай и не поймали—оно потонуло. Холодный ветер хотя и начал затихать, но все же дул еще основательно. Наши ноги были в одних носках, а так как мы стояли на льду, то ноги почти потеряли чувствительность. Дрожали мы от двух причин: во-первых, от холода, а, во-вторых, от волнения. Зуб на зуб не попадал. Еще продолжая стоять в воде, я напрасно ломал голову, что-же теперь нам делать? Ведь мы за ­ мерзнем! Но Провидение само указало, что мы должны были делать в нашем положении. Как бы в ответ на наш вопрос, с вершины льдины полетел в воду наш каяк, который или сдуло ветром, или под которым подломился лед, как подломился он под нами. Не упади каяк, или упади он не так счастливо, т.-е. порвись об острый, раз’еденный водою лед, я думаю, мы пропали бы на этой льдине, плывущей в море. Завернувшись в мокрые малицы, не имеяя провизии, дрожащие от холода, мы напрасно старались бы согреться, а по­ том вряд ли у нас хватило бы решимости что-либо предпринять». Сон, о котором говорит Альбанов, приснился ему в начале похода по пловучим льдам. Он увидел во сне «старичка», который нагадал ему по руке: «Ничего, дойдешь»... Люди склада Альбанова становятся религиозными «между жизнью и смертью». Но и сам он «не плошал», конечно. Роль «Провидения» выдумана, вероятно, потом. Можно ли написать в дневнике, который ведешь в пустыне, на ледяном берегу острова Белль, после такого купанья вдобавок: «Пусть мне верят или не верят», т.-е. явно рассчитывая на читателя? Любопытно так же то, что Альбанов пишет здесь о всех своих