Сибирские огни, 1928, № 4

И шепчет милому,—а над милым смерть—склонила смерть костистую мудрую, мудреную голову,—шепчет Синильга тихо: «Ты мой, ты мой... Вместе в пробу лежать будем, погоди... Вижу жизнь твою длинную, короткую... Занесется голова твоя за облака, а сердце—в веч- ном гробу, в червях. Вспомни тогда, бойе, Синильгу. Как блеск молнии, как скачок обоженного стрелой оленя, промчится жизнь твоя, хоть сто- лет живи—скок!—и нету жизни... Где ж жизнь? Не было жизня, сон был, тягучий краткий сон. Возле тебя хожу с бубном вошебным, ой, длинна жизнь твоя, человече. Стою, стою,—устану, сяду... А живешь. Сижу, сижу—устану, лягу— все еще живешь, бойе, и не видно краю твоей жизни... А вот взлечу далеко, на солнце, на звезду,—глядь,—и нету жизни... Родился, вырос, мертв. Коротка жизнь жизни человечьей». Слушал юноша этот сонный шопот, уста его улыбались, но черные брови дрожали от холодного страха. Проснуться бьг. Погреться бы. Поесть бы. — Матушка! Ибрагим... «Не зови, не стони, не охай... Я—Синильга, темная судьба твоя, по пя- там пойду, след в след, и не заметишь. Размотаю весь клубок, длинный-длин- ный, с узелками, а порвется нитка—я тут как тут. Я судьба твоя, темная, немая... Я кручусь, кручусь, кручусь... Гой, той, веселее! В бубен, в бубен!! Хохочу и плачу. Ой, горько хохочу над тобою, милый... Громче в бубен, весе- лей крутись, Синильга, плачь Синильга, плачь!». И чует юноша: от бешено крутящейся шаманки ураганом бьет в лицо: — Ой, холодно! Ибрагим... «Я давно тебя, бойе, любила, всегда любила, всегда знала о тебе. Вспомни скорей, чего не было с тобой, а будет, будет... Я—Анфиса». Застонал Прохор, заметался в тяжелом, кусающим до сердца бреде. «Прощай, бойе! . Прощай... Бубенцы гремят... Олени скачут... Приеха- ли-и-и-и-и!..». Буря корежила деревья и, как траву сухую, с шумом, с воем мчала через реку их жалкие обломки. Бушующим ураганом пригибало к земле тай- гу, все крутом осатанело. Горе слабому, горе сильному, живому, кого застигла эта отчаянная ночь. А как же люди, двое? Угрюм-река, спаси, укрой! ...Нет... Изначала дней положен предел Угрюм-реке, заповеданы законы. Рав- нодушная, суровая, слепая-—сама в себе и для себя,—и никто не укротит, не обуздает ее бег под льдом и при солнце лета. И было так. И будет так.

RkJQdWJsaXNoZXIy MTY3OTQ2