Плитченко А.И., Избранное-2000

А перед этими горькими песнями в час тоски могла звучать и такая: Я сам — молодец, испытавший мучения, Глаза мои стали пестрыми! Я сам — молодец, совершавший грехи, Глаза мои стали похожи на пуп! (т. е. впали. — А. П.) Могла звучать и другая, менее трагическая, но более трогательная: Поскольку мои руки замерзли и заиндевели, То хожу я лишь шагом и медленно! Посколько замерзли мои ноги и сам я живу в холоде, То я хожу лишь прихрамывая и шагом! Или такое размышление, такой новый вскрик горького недоумения: Как же может быть человек, Который лишь грешит и мучается? Как же может жить род, Который лишь мучается и грешит? И связанное с этим не менее горькое, но решительное восклицание: Можно сказать «хватит» и «потерпи еще», Но не могу больше жить в этом племени! Можно сказать «исполнится» и «не исполнится», Но нет больше надежд ни на кого! Но в том-то и проявлялся народный характер и народная диалектика, что эта реши­ тельность в новой песне сменяется совсем другими чувствами к роду своему, к месту своему в роду: Когда был я с друзьями — сюда не приезжал. Остался один — приехал. В седле красовался — сюда не приезжал. Пешим оказался — пришел! А вслед за этой возникала в душе и просилась на волю другая, новая песня, где звучали и радость, и горечь, и удивление: Вспомнив о степи, я примчался к ней галопом, Но не узнал даже камней при дороге! Вспомнив о степи, я примчался к ней рысью, Но не узнал даже деревьев на пути! И следующая — Земля, где поселилась моя семья, Покрылась крутыми дорогами, Земля, где стоит на привязи вороной жеребенок, Покрылась сырыми лиственницами... Но вот встреча, разговоры, пирование и снова раздаются слова песни, как итог хмель­ ного воодушевления: Если бы водка — дочь хлеба — была в достатке, То мы напились бы досыта, Если бы явился наш зайсан, Мы бы поздоровались с ним, не вставая!