Сибирские огни, 2015, № 6

106 ДМИТРИЙ РОМАНОВ ТЕПЛОРОД Так проще и понятней — старики не в курсе, что такое «инди». — Главное, не ширяются и за воротник не кидают, — заключает се- доусый дядя Паша. Долгие скитания молодого коллектива провели их через местный клуб. Но очень быстро база обросла бывшими одноклассниками, что в морозные ночи искали теплого места под водочку. Дальше было здание школы, куда пустила их директриса с памятью о пионерской самодеятель- ности. А однажды вечером, проходя потертыми коридорами, услышала все трубы Иерихона в одной каморке. На следующий же день школьный сторож развернул ребят с гитарами от ворот и только велел прийти очи- стить стены от кощунственных плакатов на изоленте. Идите-тко, мол, себе подобру-поздорову со своей самодеятельностью. Репетировали даже в бане дяди Паши. А каково сочинять в дядь- Пашиной бане, где аплодируют веники?.. Совершенно очевидным вставало из похмельной лужи будущее без музыки, в неритмичном пространстве умирающего села, где как грибы росли дачные угодья, а местным оставался ларек и мечты о городском. — Так, погоди, откуда черепушка-то? — спрашивает Аркан. — Да батя на скотобойне проводку делал. Там этого добра — тьма. Остальное в холодцы. — Ништяк смотрится. Аккордеон дедовский рядом повесим. Когда где-то рубят лес, этот единый организм чует брешь каждой своей жилкой от горизонта до горизонта. Тогда приходит болото, и со- сны падают от первой же бури. Их корням нужна твердь. Но на упавшем стволе растут новые деревья, и торжество жизни славословит солнце на трупах. В скелете кита живут крабы, сердца пульсируют из праха. Ритм барабанов ускоряется, в ужасе и восторге паренек сокруша- ет медь и пластик. Дергает головой с широким зрачком. Тёма отпускает струны и подходит к окну. Музыка замолкает, и жалким клекотом стучат в стекло камушки. Четверо прилипают, выглядывая в пятнах пара. Там внизу стоят азиаты и шумно машут руками. — Тише! Спать не даете! Как шумите, э! — О, повыползали. — Давай номер Сергеича, — решает Тёма, — ща разберемся. Сергеич — бывший гэбэшник, если бывают бывшие. Он сдает в аренду восстановленные своими руками корпуса мертвого завода. Ребята вроде ничего, спокойные, и музыканты — божьи дети. Им лучший кор- пус, за двадцатку. В остальные набивают приезжих. Тёма звонит Сергеичу — и тот, разбуженный или «с рогов», шипит в трубку по-матушке. — Сейчас приедет. Азиатов и музыкантов разделила черная «нива», из которой выбрал- ся краснолицый, с белыми бровями, Сергеич. Собственно, разделять было уже некого: к его приезду все попрятались по нарам, и искать зачинщиков бунта в бытовках среди заводских пустырей, обнесенных железобетоном забора, не было смысла.