Сибирские огни, № 1, 2014

50 ВАЛЕРИЙ КАЗАКОВ ОТ БАТУРЫ ДО БАТУРЫ Потом будет день итога. На луг придет почти весь поселок с вилами, граблями, восьмеркой свернутыми веревками, широкими двуколыми колясками; невыпря - женные кони будут с жадностью скубсти молодую сочную траву, уже готовое сено, сгуртованное в равные, крупные скирды. Скирды будут горбатиться, словно спины каких-то доисторических живел, так и не доползших до спасительной реки. По - том кто-то, на кого укажет сход, возьмет в руки грабли у самой гребенки, а второй выборщик, почему-то почти всегда — женщина, опустив платок на самые глаза, отвернется к лесу. И первый, указуя, словно гигантской указкой, на одну из копенок, громко выкрикнет: «Кому?» «Галагаю!» — словно эхо, протяжно и певуче ответит баба. «— Кому? — Бардиловкому!»; «— Кому? — Магазинному!»; «— Кому? — Катерлихе!»; «— Кому? — Тихоновичу!»; «— Кому? — Казаку!» И мы, детвора, срывались и летели к той копне, на которую только что пал выбор. Облепляли ее и дожидались деда Никодима и бабу Еву, которые, вырвав из стожка по клоку сена, принимались его рассматривать, мять, нюхать с таким заин - тересованным и серьезным видом, что создавалось впечатление, будто это им, а не Лыске заготовили корма на зиму. Оставшись довольными (что бывало очень редко), старшие принимали решение: досушивать стожок или сразу на сеновал. К нашему счастью, бабушкой выносился правильный вердикт: «У пуню!» И мы с радостными криками начинали носиться кругами, как дорвавшиеся до свободы щенки. Команда «у пуню», то бишь в сарай, означала конец ночевкам в душной избе под чутким над - зором взрослых и переход (о, радость!) на бесконтрольную территорию сеновала. Помогать метать сено на воз разрешалось только старшим внукам. Вилы — не - шуточный инструмент, неизменное орудие всех неудачных белорусских бунтов и восстаний. Бунтов было много, а лучшей доли как-то до сих пор особо и не перепало. Четырехкогтистая, большущая стальная лапа была глубоко запрятана в пахучемворохе и, как нам казалось, все норовила дотянуться до наших голых и загорелыхживотов. Кто помладше, помогал сено утаптывать и растаскивать по возу. Воз получался огромный, и опять обильными ручьями на сено струился пот. Чтобы, не дай бог, вся эта рукотворная травяная гора не расползлась или не опрокинулась на какой-нибудь рытвине, на спла - стованное и тщательно утрамбованное сено сверху клали специально приготовленную толстую жердь, похожую на длинную оглоблю, называлась она «рубель», наверное, оттого, что на концах имела специально вырубленные выемки. Мужики, правда, часто смеялись, мол, белорусы такие богатые, что даже сено русским рублем прижимают. Однако рублей у моих односельчан тогда особо и не водилось, заменяли их палочки за трудодни в блокноте табельщицы, так что жить приходилось своим трудом. Рубель поднималина воз, размещалипосередине, в выемкипропускались веревки, крепящиеся к передку и задку возка — таким нехитром образом сенная пирамида, получив еще одну порциюпота, становилась устойчивой и вполне транспортабельной. Потом была разгрузка сена во дворе и его перетаскивание в специально для этого оборудованный над погребом сарай, и снова на сухие стебли обильно капали крупные капли пота, капали и растворялись в этом шуршащем и пахучем море. Но перед сеновалом еще была ни с чем не сравнимая езда на этой, по нашим мальчишечьим меркам, громадине! Мы сидели высоко, а внизу, помахивая хвостом, никуда не спеша, шла наша лошадка. Старший из нас, Серёга, гордо держал со - вершенно ненужные вожжи, позади за возом шли, довольные сеном и радостью внуков, бабушка с дедом. Невидимая, древняя магия работы незаметно перетекала от старых к нам, молодым, а вместе с ней в наши юные души переселялась и некая иная неведомая древняя сила, без которой трудно жить и страшно умирать. Сухая, пахнущая будущей жизнью, трава поднимала нас высоко над землей, и мы летели, мы парили над окрестом под мерный скрип невидимых колес. Это были первые полеты в моей жизни, как высоко я тогда летал! Ныне, боюсь, уже ни один самый современный лайнер не сможет поднять меня на этакие высоты.