Сибирские огни, 2012, № 5

входит в прихожую. Кто бы ни звонил — пошел к черчу! Если очень надо — терпи до завтра. Она скидывает туфли, связку ключей вешает на специально вбитый крючок — чтобы потом не искать их по всему дому... Эх, сразу бы в койку! Нельзя. Поберечь надо свою обертку. За ночь и шифоновая туника помнется-порвется, и намакияжен- ная кожа лица скукожится. Платье-то ладно— дорогущее, но заменяемое. Да оно все равно уже везде выгулено — на люди снова надевать стремно... Но сю после чистки можно отдать, например, на благотворительную распродажу, которые косяком сей­ час устраивают жены разных русских форбсов. Другое дело — эпидермис. Если его не холить, не лелеять, то будешь совсем беззащитной и перед окружающей средой, особенно злобной к молодой женщине, и перед неуговариваемой силой времени. Не постой за клин, не станет и кафтана. И вот уже подушечки восьми пальцев вслепую, как по компьютерным клави­ шам, постукивают по голому лицу, очищенному оттуши-теней-пудры-румян. Вби­ вают крем в носогубки и едва, но все же заметные куриные лапки у внешних уголков глаз. Приходит блаженное состояние равенства самой себе. Редкое. Жаль бросать его в бездну сна. Анжела тщательно вытирает обе ладошки, чтобы ни на чем не оставлять жир­ ных пятен, и забирается в постель с ноутбуком. Как с подружкой, — думает она, поглаживая чуть урчащий серебристый корпус. Некоторые до того зарабатывают­ ся, что, бывает, даже смотреть на компьютер не могут. Нет, у нее не так. Ее «Сонеч­ ка» как верный дубовый стол — противовес льву ненависти, слону обиды, всему, всему... Если б не Ника, сразу бы нырнула в свой жежешный дневник. Тпру! Иногда кажется, что живу для того, чтобы все потом описать. Жить, как всегда... Нет, сейчас невозможно. Реакция на чужое горе — она такая разная... Слышишь про смерть любимого актера, незнакомого. Душа заплачет, умоется слезами и обновится. Далекая траге­ дия, пережитая как своя, просветляет. Но когда вырывают часть твоей жизни, да еще так жестоко, так несправедливо, так беспощадно, то рана сама не заживет. Что-то делать надо. Описать в дневнике? Кликнуть армию френдов? Люди! На помощь!.. Но про главное, про то, как и где Нику откопали, — ясно, что нельзя даже упомянуть... Помешаешь, блин, следствию. А чему там мешать? Олега упустили, Бизяева фиг достанут. И что, за убийство никто не ответит?! За то, что задули камелек, возле которого душа так отогревалась... Ника, Никуля... Прямо излучала доброту... Рассказывала она хоть о том, как готовила лопатку ягненка, вкусно перекатывая во рту ее «эполь данье блэз а ля про­ вансаль», и все вокруг как-то гармонизировалось... Побудешь с ней — и пару дней не огрызаешься, люди кажутся не козлищами, а агнцами... До тех пор, пока первый пендель не получишь... Не все должно, что можно. А Лилю надо вытаскивать... Видела уже такое же окоченелое лицо, какое у нее было на том пустыре. Не маска даже, а ширма для того, чтобы скрыть, что душа ее отлетела. И чтобы никто не уговаривал остаться. В конце универа это было— у одногруппницы зарезали жениха. В нетипичного чеченца дуреха влюбилась. Внешне-то он как раз — вылитый чучмек: прямой нос, плотно сжатые тонкие губы, волевой подбородок и скулы поросли трехдневной бо­ родкой, чисто говорит по-русски... Но с житейской точки зрения — лох, каких поис­ кать, неурядицы липли к нему, как пыль к черному... Но— лингвистический гений... Из общежития, где жила его невеста (хм, у них до брака и переночевать вместе нельзя!), не самым поздним вечером возвращался домой. И пропал. Когда на него утром на­ ткнулись случайные прохожие, очнулся, забормотал: «Малолетки пристали: “Черно- жопый, дай денежку!”» И как заело — пока не умер, все повторял с диковинным для него плебейским акцентом: «Черножопый, дай денежку!» Никакой не жмот был — из принципа, наверное, не раскошелился. Отморозков не нашли. Невеста-вдова на ОЛЬГА НОВИКОВА &4Ё& КАЖДЫЙ УБИВАЛ