Сибирские огни, 2007, № 1

на свое усталостью помятое отражение; вставила в замочную щель своего номера магнитную карточку, осмотрелась: нормально, хлопнула дверью, уронила на пол сумку и наконец упала на чистую, белую, теплую, неподвижную кровать. Уснуть не смогла. Валяясь на кровати, пощелкала пультом телевизора, желая найти музыкальный канал. Под окнами звякали трамваи— теми же голосами, что и дома. На прикроватной тумбочке предусмотрительно лежала открывашкадля пива. Оксана ушла завтракать... * На экскурсию ехали, чтобы избежать пробок, через окраины Праги, похожие ^ серостью, насекомостью и какой-то безнадежностью на родные хрущобные райо­ ны. Те же балконы с тоскливо обвисшими простынями, те же некрашеные скамейки у подъездов и заботливо выращенные бабушками-пенсионерками цветы на клум­ бах, те же полусонные сизари, клюющие мусор, те же серолицые граждане марги­ нальной наружности идут куда-то, пошатываясь, несмотря на утренний час, и разго­ варивая сами с собой на непонятном наречии. Лишь изредка— надписью на дорож­ ном знаке, рекламным щитом, громким криком с балкона на незнакомом языке — нет, не русское. От нечего делать Оксана читала надписи, крупными буквами лезущие в глаза. Фильм о Праге можно начать с появления в кадре таблички с грозной надписью «Рогог!». Эти надписи смотрят отовсюду, начиная с дорожных знаков и заканчивая витринами магазинов. Переводится: «Внимание!» Например: «Рогог вкуа!» — буд­ то по команде все сворачиваютшеи налево внадежде увидеть позор, а на самом деле это всего лишь «Внимание, скидки!» Или «Рогог, (1еи!»— табличка у пешеходного перехода вблизи школы. Или еще лучше— «Рогог, рее!»— на увитых зеленью огра­ дах низкорослых домиков. Дескать, осторожно, злая собака. Наконец автобус добрался до центра. Туристы тоненькой струйкой, как вода из чайника, сочились в разноцветную многоязычную толпу. Умаявшись долгим сиде­ нием на одном месте, разминали затекшие ноги. Каждый пражский гид носил указку с отличительным знаком. На указке Ганны колыхался крохотный потрепанный букетик искусственных цветов. Легко предста­ вить, как она, закусив нижнюю губу, отпарывает его с видавшей видышляпки. Тури­ сты бежали за ее указкой с цветочками, как овцы в стаде — на звук колокольчика. Ганна говорила очень тихо, но ее гримасничающее лицо завораживало. Губы ее двигались быстро и резко, как в немом кино. Иногда с нею случалось досадное: она забывала выученный каждодневным повторением текст. Ниточки бровей взле­ тали к несуразно короткой челке, Ганна испуганно зыркала в небо, будто искала помощи у ангела-хранителя, и сама себе что-то говорила на чешском. Казалось, она не понимала, как могло с нею произойти такое постыдное. Ганна шумно глотала воздух, как оратор на трибуне — минеральную воду из пластикового стаканчика, с заметным облегчением вспоминала следующую фразу и с места в карьер продол­ жала почти неслышно лопотать по-русски. Никто не смеялся. Лица оставались серьезными, слегка затемненными дорож­ ной усталостью. Четырнадцать человек из группы были старше Оксаны этак на де­ сятилетие. Все примерно одного возраста и, к счастью, без той самой плесени, кото­ рая намертво пристает к иным взрослым, опытным, скучным людям. Их определен­ но что-то скрепляло, будто учились когда-то в одной группе в институте и встрети­ лись на десятилетний юбилей. Остановились на вымощенном плитами пятачке. В серых швах пробивалась свежая травянистая гривка и единственный бледно-желтый, чудом не затоптанный, какой-то совершенно русский одуванчик. Вблизи, шагах в трех от Оксаны, стоял другой экскурсовод. С группой небольшой, человек из десяти, кажется, из Соеди­ ненных Штатов. Их экскурсовод восторженно, словно миссионер, четко, почти по слогам выговаривая каждое слово, рассказывал о том, что в Лоретанском монасты­ ре хранится изображение распятой бородатой женщины по имени Староста. Дочь короля Португалии. Отец велел распять родную дочь, после того какта наотрез отка­ залась выходить замуж за престарелого короля Сицилии, молилась всю ночь, чтобы Бог избавил ее от этой участи, и утром обнаружила на своем лице мужскую бороду. Американец-миссионер выразительно замолчал. ТАТЬЯНА ИЛЬДИМИРОВА ДО СОЛНЦЕ