Сибирские огни, 2007, № 1

кая немощь. Но как раз поэтому-то мне и не хотелось сейчас обнаруживать перед ним свою уязвимость и слабость. Плакаться я не стану. Уж этого от меня никто не дождется. Никто. Никогда. Все равно в этом мире никто никого не жалеет и никто никому не сочувствует. Правильно Розанов написал когда-то: «Человек человеку— бревно». Короче, жил без иллюзий и доживать буду без иллюзий. Один как перст. ...Ближе к вечеру, перед самым закатом, меня сморил внезапный сон. А ведь хуже нет — спать перед закатом! И приснился мне мой ангел-хранитель... ...Но если та цыганка права, и я пять лет уже как умер, то зачем мне, живому трупу, ангел-хранитель? К чему охранять покойника? Или это и есть мой ад, моя вечная каторга — влачить до скончания века свое бренное земное существование? Вот я слышу ласковый шелест его крыл, ощущаю теплое его дыхание... а вот и негромкий, но требовательный его голос: — Поднимись на крышу своего дома. И я поднялся. И стою на продуваемой ветрами плоской крыше ижадно вды­ хаю знобящий весенний воздух. — Подойди к самому краю, не бойся, — приказывает мне ангел. И я подхожу к краю крыши. И не боюсь. — Чего ты хочешь? — спрашивает ангел. — Спасения или успокоения? — А разве это не одно и то же? — Если веришь вменя и в того, кто меня послал, то не упадешь в эту бездну и спасешься, а если не веришь, то рухнешь и превратишься в груду кровавых костей... — И успокоюсь навеки? — договариваю я за него. — Не знаю. Проверь, если хочешь, сам. —Мне терять уже нечего, — говорю я бестрепетно и бесстрастно и шагаю в пустоту, надеясь, что тяжесть моих грехов повлечет меня туда же, вниз, на гибельный асфальт. Но моя жалкая сухая плоть повисает вдруг в воздухе и, как тополиная пу­ шинка, порхает. А рядом порхает мой ангел, смеясь и подбадривая: — Видишь, не так все просто, дружок, не так все просто! Не дождешься ты легкой смерти, не дождешься успокоения. — Но я хочу умереть! — кричу я. — Я хочу исчезнуть! Я страшно устал! И вечность мне не нужна! — Но ты же веришь! Ты веришь во всевышнего судию, веришь! Твоя вера не дает тебе упасть! — Но я гнусный грешник! Я не уберег свою мать, я сгубил свою жену, обездо­ лил своего ребенка... — Не тебе судить... Господь, вероятно, решил, что ты преувеличиваешь свои прегрешения. —Но мне лучше знать! — А вот за эти слова и за свою гордыню — обречен ты на изнурительное бессмертие... — Сжалься, сжалься, даруй мне смерть, —умоляю я, продолжая порхать на знобящем апрельском ветру, — даруй мне кромешный мрак, даруй мне покой и забвение... — Не дождешься! — восклицает, смеясь, мой безжалостный ангел. — Так и будешь вечно порхать в этом небе... так и будешь — смердящий, нетленный, без­ душный, бесчувственный и бессердечный — то взлетать, то падать, и никогда не воспаришь до самого зенита, и никогда нерухнешь на самое дно... так и будешь до скончания века трепыхаться, как жалкий мусор, как опавший лист, как дерьмо в проруби... ЭДУАРД РУСАКОВ СМОТРИ, КАКОЙ ЗАКАТ