Сибирские огни, 2007, № 1

монаха пробирается на родину, чтобы тяже­ ло ранить брата Василия ударом камня в го­ лову. Этому процессу разъединения и дис­ гармонии посвящен, по сути, весь неболь­ шой роман «Трубный глас» — четвертая книга эпопеи «Чураевы». Апофеоз возвра­ щения Блудного сына Василия в лоно отцов­ ской веры, «чураевской правды» с присвое­ нием почетного звания «дьяка и старца» на молении уходящих на войну сельчан фак­ тически становится прологом новой траге­ дии. Призыв не допускать в души «слабость и неверие» во имя «высокой радости и для бессмертия» вскоре потонет в пьяном раз­ гуле и сгорит в пьяных пожарах, творимых обезумевшими людьми. Теперь, после объявления войны, всеобщей разрушитель­ ницы, Василий уже не воскресший Фирс, а «Антихристов старатель». Ужас происходя­ щего усугубляется жутким избиением Ко­ лобова, в котором вдруг захотели узнать «немецкого шпиёна». Этот эпизод спонтан­ ного безумия подготавливает несчастье са­ мого Чураева, вновь связанного с Викулом, во второй раз бегущим из тюрьмы. И вот он, печальный итог четырех романов эпо­ пеи и жизненного пути Василия Чураева: обвиненный за мнимое укрывательство брата, он осужден на каторгу. «Кроваво­ огненное божество возмездия и очище­ ния» становится отныне хозяином судьбы Василия. Но ею же, судьбой, как, впрочем, и чут­ ким автором, герою дан шанс в лице пре­ красно-дикой полумоноголки Гути, извили­ стый жизненный путь которой ведет ее к встрече с Василием. Их единит мимолетный миг другой встречи, в монгольской степи, которой хватило, чтобы они ощутили род­ ственность их душ — вечных странников- страдальцев, единственно достойных вкусить вечных истин. Они — две половины любви, веры, надежды и правды, не ограниченной ни территориально, ни телесно, ни духовно. И потому Гуте дано выйти невредимой из череды авантюр и ошибок, связанных с ее строптивостью и нежеланием становиться содержанкой похотливых офицеров или чи­ новников. А Василию, как мы видели, — миновать все новые испытания, дарованные ему Богом и Историей, которые он прини­ мает за неотмоленные грехи. Так заканчиваются события первых че­ тырех романов эпопеи в этом двухтомнике Г. Гребенщикова, впервые напечатанных в России после долгого перерыва. Известно, что всего писателем создано семь романов «Чураевых», шесть из которых написаны в эмиграции. Известно и другое, что оттуда Россия зачастую виделась если не благостно, как, например, у Б. Зайцева, то ностальги­ чески, как у И. Шмелева. «Эмигрантскость» «Чураевых» ощущается в первую очередь в описании картин природы, включающих в себя сцены крестьянского труда. В них при желании можно увидеть и «подслащен- ность» и сельчан, похожих, на «пейзан» (Г. Адамович). Однако, как правильно заме­ чает А. Казаркин, придирчивые критики не учитывают особенностей мировосприятия Г. Гребенщикова, которому свойственна гар­ моничность, и которое мы назвали бы ка- ким-то врожденным чувством целостности, соразмерности всего сущего, живущего. Природа в пейзажах писателя живет не на ходулях «чистой» художественности — сравнений, метафор, гипербол, литот и т.д., а непосредственно, волей неостановимого те­ чения внутренней жизни. Пейзаж здесь выс­ тупает поводом для того, чтобы приоткрыть эту жизнь, сделав один фрагмент как можно больше, шире. Поэтому в картинах природы Г. Гребенщикова всегда несколько «действу­ ющих лиц». Достаточно привести примеры из первого романа эпопеи «Братья». «Солн­ це давно вышло из-за гор, смотрело весело и жарко, кололо золотыми копьями зыбучие, шумливые струи и ломало их на мелкие ос­ колки о гладкие пахучие бревна, похожие на свежие свечи из ярого воска». Здесь мы ви­ дим не только живительную, но и одухотво­ ряющую силу Солнца-Жизни, превращаю­ щего бревна в свечи, а материю —- в дух. Писатель буквально стоит на грани олицет­ ворения природных стихий, в мифологиза­ ции почти и не нуждающихся: «Местами плот попадал на отмель, и шлифованная рос­ сыпь взвизгивала, точно скрежетал зубами страшный и мохнатый Водяной, и снова меж мокрых бревен открывалась зеленая и зыб­ кая глубь, то и дело чередуясь с белопенны­ ми струями над подводными камнями, как будто Водяной выставил свою седую боро­ ду и потешается на солнце». Человек в этот изнутри одушевленный мир природы может войти только на равных, если хочет узнать правду о своей душе, ее состоянии (широты или узости) в данный момент. Так, Надежда поверила, может быть, не столько в Викула, сколько в Алтай, ту гор­ ную панораму его, которую она увидела на лекции профессора Лаптева: «Какая сказоч­ ная даль!» — «с глубокой страстью» шепчет она, внимая киноизображению и словам лек­ тора о «чертах глубоких морщин на лице уг­ рюмого Алтая». Верит она не в «угрю­ мость», а в сказку и в то, что ее суть не ис­ черпывается ландшафтом «москвича -— рав­