Сибирские огни, 2007, № 1

ленность в дикарку Гутю и лукаво-мститель­ ный флирт с красивой инвалидкой Виктори­ ей Андреевной, женой Торцова, и сомнения в бунте против отца: «Увидел ли он сам ка­ кой-либо свет, и в чем, собственно, его осво­ бождение от уз отцовых суеверий? Не в том ли, что, освободившись от сетей сектантства деревенского, он запутался в сетях полней­ шего безверия всемирного?». Спуск в доли­ ну, к мирной, нерассуждающей, семейной жизни, должен отрезвить Василия, дать по­ чву его душе, любви, вере. И дать понять, «сколько он успел посеять зла своими вечно добрыми намерениями, своей, казалось бы, безвредной, отвлеченно-идеальной жиз­ нью», которую он вел семь скитальческихлет. Новый образ мыслей («как смеешь ты пытаться познать непостижимое? Останься на Земле, познай сполна земное!») влечет за собой и новый образ жизни. События тут, как нарочно, совпадают, выстраиваясь в ука­ зующий вектор судьбы: к земле, почве! И начинаются чудеса: Василий встречается вдруг с женой и детьми, едущей к нему на­ удачу, вслепую, потом с Онисимом, знако­ мым домовитым мужиком, служившим в экспедиции Баранова. И вот она вновь, диа­ лектика души, подчиненная «дисциплине духа» — Василий «в одно мгновение из гос­ подина над Онисимом» стал «почти его слу­ гой». В третьем романе эпопеи «Веления земли» Василий Чураев вместе с семьей дер­ жит «экзамен в мужики», поселившись в райском уголке алтайской природы — Ча- рышской долине. Несмотря на безусловную реалистичность описаний, обязанной кра­ сочному, точному, лаконичному слову и сти­ лю писателя, нас не покидает ощущение ка- кой-то утопичной театральности происходя­ щего. Но скоро начинаешь понимать, что «театр» этот самой высшей пробы. Василий находит в лице местного купца и разворот­ ливого хозяина Колобова не только самого строгого и компетентного «экзаменатора», но и Учителя, превращающего процесс оп­ рощения Чураева в сакральное действо. И тогда в летописи работы на Колобова в его отдаленной заимке появляются библейски возвышенные строки: «И сладостным, бла­ гословенным стал труд для Василия», «И будет еще много новых Римов, и падут они, но никогда не падал скромный земледелец». Полнота познанной истины не должна остаться втуне — это чувствуют и автор, и герой, это следует из самой логики жизни, ставшей высокой мистерией «земных веле­ ний». Именно эта земная мистериальность диктует Василию, по должности — приказ­ чику Колобова, а по призванию — природ­ ному философу и пророку, участие в суде, где он защищает будущего землепашца Фому, замешанного в деле об изнасилова­ нии. Он знает, что высокий труд пахаря не может и не должен быть ничем и никем оск­ вернен и оскорблен. Поэтому Чураев чув­ ствовал себя «жрецом, который будет казать­ ся актёром, ... ибо он угадывает истину, он постигает волю Божью. И на суде людском над злом людским же он произнесет то ве­ щее и радостное слово, которое... воспла­ менит всю землю и очистит ее от проклятых ядовитых трав». Однако вместо высокого действа полу­ чилась, как он и предполагал, мещанская драма. Василия поняли как защитника не поруганного стыда и совести, пробужден­ ных в подростках его речью, а насилия и на­ сильников. Жена, решившая, что он восста­ ет «против культуры», срочно уехала вМос­ кву. Там ее ждет иной театр — Качалова и Ольги Книппер, хоть и великих, но все же людей. (И хорошо ей там помечтать о них как прообразах самих Надежды и Василия, «всю силу собранных» ими «сокровищ мысли, подвига и духа»). Испытав все эти удары судьбы, Василий, однако, не впадает в меланхолию или карамазовщину. Напро­ тив, он становится еще азартнее в деле рас­ ширения своего маслодельческого «бизне­ са». «Ровно немец какой», — ворчит некий рабочий, удивляясь трезвой деловитости Чураева, замыслившего построить завод в родных местах. Уверенность в правоте открывшейся ему истины (труд на земле — единственно нравственен) — вот новая «религия» Васи­ лия, которая руководила им на суде и кото­ рая бодрит его и возвышает над хулителями и насмешниками после суда. Таков парадокс этой мистерии «велений земли»: опрощаясь, Чураев одновременно и духовно обогаща­ ется, обогащаясь, выделяется среди других как образец и демиург гармонии и любви. «Простота и красота и сила — все с ним и около него и в нем самом. И все это — одна любовь ко всем и ко всему...». Он готов при­ знать, что «проповедует попятную от про­ гресса» в сторону «чураевской патриархаль­ ности». Но делает это ради борьбы с «лже- богом» современной цивилизации и куль­ туры. И еще ради брата Викула, вина перед которым в конце концов и воссоединяет Ва­ силия и Надежду, а их обоих — с землей и земными трудами на их земной родине. Но тот же Викул вскоре и разъединит их, выступив живым символом новой эпохи отечественных и мировых войн, бунтов, ре­ волюций. Беглый каторжник, он в одежде