Сибирские огни, 2007, № 1

убиваешь жизнь и радость и убиваешь име­ нем своего Бога» говорит чувство боли и сострадания к унижаемой Викулом и всем чураевским образом жизни Надежде. Иначе Василий и не мог тогда поступить. Мос­ ковское образование, московское житье-бы­ тье научило его ненависти и к западному «европеизму», и к русской «азиатчине». Опасно раздвоенный, любящий и ненавидя­ щий одновременно, он жаждет цельности и определенности, Поступка с большой бук­ вы. Ученик А. Островского и Ф. Достоевско­ го, А. Белого и Д. Мережковского, Георгий Гребенщиков здесь передает часть полномо­ чий по обличению «темного царства» Каба­ новых и Карамазовых своему главному ге­ рою, уже подготовленному всем ходом «пе­ тербургского периода» русской истории, как Аблеухов и царевич Алексей (герои рома­ нов А. Белого и Д. Мережковского), к отцеу­ бийству во имя мифического «третьего пути» развития России. Особенно явно мотив борьбы с мрако­ бесием патриархальной Чураевки звучит в истории с сестрой Василия Груней, которой отец запретил встречаться с «табачником» Антоном. «Я не допущу, чтобы тебя, моло­ денькую и пригожую, задушили в этой чер­ ной, затхлой яме... Мы против солнца не пойдем!» — выкрикивает Василий, стоя на обрывистом берегу реки, откуда собиралась броситься в воду несостоявшаяся Катерина из «Грозы» Островского, Груня. Ощущение литературности, нарочитости не только ге­ роя, его речей и мыслей, но и всего проис­ ходящего в третьей части романа усиливает­ ся в эпизоде с каторжником Еремой, кото­ рый вдруг оказывается незаконным сыном Фирса и, следовательно, братом интелли­ гентного Василия. Карамазовско-смердяков- ское вырождение и сумасшествие, кажется занесенной в старообрядческую среду бо­ лезнью одного только Василия, картиной его «расщепленной души». Не зря вид наряжен­ ной по-кержацки Нади, венчаемой с Вику­ лом, вызывает у него сомнения в реальнос­ ти происходящего: «Не опера ли это?.. Не сочинение ли художника?» Тем не менее трагедия убитых дрему­ чей ревностью Викула и бурной рекой Фир­ са происходит совсем не в воображении глав­ ного героя. Всем им, включая Надю, надо было оказаться в древней Чураевке, чтобы проверить свои скрытые и явные желания, испытать их на патриархальность. И главное, пройти через испытание «чураевской прав­ дой», где Бог сливается с природой (горы, реки, леса), домашним хозяйством (три дома «в ограде», маральник), наконец, с самим Фирсом, проклинающим в итоге отступни- ка-сына. Итак, первый роман эпопеи можно на­ звать «гибелью богов» гармоничной в боль­ шой и в малом старины. Герои, еще прибе­ гающие, порой, к маскам испытанных лите­ ратурных героев, в финале разоблачаются, становятся самими собой. Но что дает им эта самостоятельность, доставшаяся такой тяжелой ценой? Со второго романа эпопея Г. Гребенщикова пускается в самостоятель­ ное плавание произведения, свободного от традиций «старого» классического романа. Во втором романе «Чураевых» — «Спуск в долину» Василий стоит на грани цельности не только своего «я», своей души и личнос­ ти, но и жизни и смерти. Участие в экспеди­ ции Баранова, следующей по труднодоступ­ ным местам Азии, словно рисует рельеф души самого Василия. Имеющий среди уча­ стников экспедиции «репутацию миротвор­ ца», с прозвищем «Василий Богослов», он вдруг запутывает маршрут сразу двух боль­ ших экспедиций — Баранова и встреченно­ го ими Торцова. Он увлекает их на Памир, на «темя мира», чтобы тут же разочаровать­ ся в этом порыве и бросить спутников в зас­ неженном ущелье. Уподобляясь недостижи­ мому горному пику Мустаг-Ату, Василий лелеет свое гордое одиночество, оборотной стороной которого является ничтожество. Эту диалектику гордыни и уничижения Ва­ силий познает, когда едва не замерзает в па­ мирских снегах с мыслью о счастье «созна­ вать свое ничтожество перед Неизмеримым и Непостижимым». Спасением из тупика может стать только «спуск в долину», к тра­ диционным семейным ценностям, жене Наде и сыну Коле, возвращение на родной Алтай. Однако Василию, на личности которого здесь почти целиком сосредоточено пове­ ствование, нелегко справиться с неустойчи­ востью своей души, то расширяющейся, то сжимающейся. Автор не жалеет художе­ ственных средств, в том числе оккультных мотивов, при описании состояний его души и «мозга», который мыслит некими «плас­ тинками» памяти — отпечатками «поэзии, фантастики, искусства красок, звуков, слов, науки». Раздробленность впечатлений серд­ ца Василия достигала той степени, что оно, «разбросанное по кусочкам по всему миру, все еще не знает, кого оно и что по-настоя­ щему любило». «Новое магометанство», «жертвенность во имя Божие» или просто земную женщину, девушку хочет любить это сердце, — он искренне не знает. Отсюда его греховная, как ему кажется, «степная» влюб­