Сибирские огни, 2007, № 1

билитация котлеты», которая в СССР входи­ ла в один ценностный ряд: «оперетта, пух­ лые блондинки, детективный жанр». Тут и «пельмени» — апофеоз «простоты», чрева­ той «ядерной бомбой» и «массовыми пуб­ личными казнями», тут и «фальшивый заяц» (мясной пудинг), глава о котором начинает­ ся с политики: «ложь пронизала все поры советского общества, до основания разъедая народный организм». И даже хлеб оказался с идеологической начинкой: «Хлеб всему голова», — мудро говорили советские по­ литработники, покупая американское зер­ но». В противовес идеологии — кулинария и рецепты вкусной и здоровой жизни. Сло­ вом, долой литературоцентризм, ударим ку­ линарией по литературе! Этот поучающий тон, родительски-не- жный для друзей-эмигрантов — для сибиря- ков-«аборигенов» звучал категорично-бе- зусловно. Примерно так: Сорокина надо любить, как котлету, пельмень и «фальшиво­ го зайца» разом, а остальных — «свободно». Тот же привкус поучительности ощущался и в словах другого могиканина диссидент­ ства, Виктора Ерофеева. Автор «Русской красавицы», по сути, повторял сказанное П. Вайлем, но без категоричности и душев­ ного холода изгнанника, которым многие эмигранты заражены со времен И. Бродско­ го. Напротив, он был прост и обаятелен, без рисовки, позы и назидательности. Говорил в подкупающей демократичной манере — будто неспешно размышлял, а мы, аудито­ рия, были случайными свидетелями его по­ чти гамлетовских монологов. Впрочем, чи­ тавший «Русскую красавицу» вряд ли уди­ вился бы этому тону исповедальной публич­ ности. Он изначально заложен в героине ро­ мана, у которой публичность ее профессии парадоксально совпала с монологичностью ее образа жизни и откровенничающим сти­ лем романа. Все тут происходит будто внут­ ри нее, начиная со сцены гинекологическо­ го обследования Иры и заканчивая сценой свадебного повешения на грани оргазма: «Больно, дурак! Не х-а-а-а-а-а-а-ххх-хх-ха... ха... ххххх... ха...». И весь роман такой же, задыхающийся, с кровью, потом и выделе­ ниями плоти и души, преимущественно жен­ ской: «И стало чисто в природе, как будто надела она белые кружевные трусы». Тако­ ва и философия «Красавицы»: человек жи­ вет только внутренним, все внешнее— враж­ дебно, агрессивно, похотливо. Попытка одо­ машнить это внешнее — в рассказе «Жизнь с идиотом», действительно чем-то похожим на оперу. Средоточие грязи и извращений, идиот Володя имеет по очереди обоих суп­ ругов, взявших его из дурдома. А герой рас­ сказа в итоге блажит: «Мой Вова!.. Отдайте мне мое наказание!». Не зря ведь В. Ерофе­ ев защитил диссертацию «Достоевский и французский экзистенциализм»: шокируя, он не выходит за рамки «подпольной» жиз­ ни; страдая, не политизирует страдания. Вот и на Книжном фестивале, на почти домашнем «Завтраке с Ерофеевым», он не убеждал и не назидал, а словно оправдывал­ ся; шокировал, но без шока, зато с противо­ речиями. Взять хотя бы его старую, как «Рус­ ская красавица» (написана в 1982 году), мысль: «Писатель не должен выражать свое отношение к миру». И тут же хвалит «Войну и мир» и «Тихий Дон» (по привычке цепля­ ясь к теме авторства) — произведения су- пермировоззренческие. Ратует за одомаш­ ненность, «автономность слова» и ожидает «метафизическую революцию», чает веры в «божественное начало». И если вспомнить евангелическое «И Слово было Бог», понят­ но, что никакой «автономности» у слова быть не может в силу неавтономности Бога. Начинаешь понимать и почему в книгах эро­ томана В. Ерофеева «нет секса»: потому что есть экзистенция, не позволяющая сузить себя до физиологии. Понимаешь и потому всерьез на принимаешь и их совместный с П. Вайлем тезис об исключительно сервиль­ ном характере критики: «нужны только ре­ цензенты», «служебная критика», «прочи­ тал — поделился». Но таким образом мож­ но «критиковать» только «служебную» ли­ тературу, обслуживающую непритязатель­ ные вкусы, масскульт. Можно ли предста­ вить себе подобных «рецензентов», исчер­ пывающих содержание той же «Войны и мира» газетной заметкой с бетым переска­ зом сюжета? В другом прав В. Ерофеев: «раз­ дробленность писателей» совсем не на пользу нашей литературе. Есть, однако, у нас один такой кандидат в объединители. Писатель хоть и молодой, но видный, яркий словесно и блеклый со­ держательно. Дмитрий Быков чувствовал себя на сцене большого зала ДК, как на три­ буне. Говорил много и гладко, отвечал на вопросы не задумываясь, искря глазами, сло­ вами и парадоксами, мешая имена, понятия, термины. Дважды повторенное слово «секс», Пастернак в «ЖЗЛе», народ «в шо­ коладе», Гумилев как главный «перестрой­ щик» СССР, менеджер-«ухитряла», презен­ тация с продажей тридцати тысяч экземпля­ ров его книги — все смешалось в уме и ре­ чах Д. Быкова. Как у гоголевского Хлестако­ ва с его тридцатью тысячами курьеров и лег­ костью в мыслях необыкновенной. Не зря этот писатель, ежеминутно напоминавший о своей полноте, чтобы тут же противоре­ чить ей проворностью своей мысли, так при­ шелся ко двору на ТВ — самом поверхност­ ном из СМИ. Не зря и «самым лучшим и главным» своим произведением он считает