Сибирские огни, 2007, № 1

мои произведения. И на одной из таких лите­ ратурных презентаций «Русской красавицы» меня, заклейменного родиной эротомана, спросило прелестное юное созданье: «А почему в вашей книге нет секса?». И я по­ нял, что надо плевать на критику, а писать то и как ты хочешь. Сейчас я работаю над книгой о путеше­ ствиях. Уж слишком много чего довелось повидать. — А что Вам дает телевидение? — Я занимаюсь своей программой «Апокриф», и это не противоречит одино­ честву писателя. Просто надо делать то, что интересно тебе — и тогда будет интересно всем. Если в каком-то смысле телевизор — это наркотик, то можно «подсадить» людей. На «Апокриф», на смысл жизни, на базовые ценности, на то, что все мы— люди. — В чем, на ваш взгляд, связь музыки и слова? — В природе творчества. Это то, что рождается не в человеке, поэт и композитор — лишь передатчики чего-то неземного, нам посланного. И я очень благодарен новоси­ бирцам за постановку оперы «Жизнь с иди­ отом». Шнитке — единственный гений, ко­ торого я знал. Он — подарок судьбы. А впер­ вые оперу поставил Борис Покровский в Амстердаме в 1992 году. Дирижировал Рос­ тропович. На премьере 35 минут люди апло­ дировали стоя. В том числе и голландский король. Назавтра овация длилась сорок ми­ нут. Амстердам — город порнографии и разрешенной марихуаны, а русская опера перевернула жизнь европейцев. На наш спек­ такль вышли сотни рецензий. Сотни! Разве можно было это предположить? — Раньше качество литературного про­ изведения определял сам факт его появле­ ния в самиздате. А как сориентироваться сейчас? — Писателей всего два-три человека на поколение. Остальные — просто пишущие люди. Потому что писатель — не мастер сло­ ва, а его раб. А вот с нашей критикой дей­ ствительно критическая ситуация. Столько всего выходит, а сориентировать некому. Журналистика готова реагировать на писа­ теля, но исключительно как на обезьяну. А вот литературные критики рядом с нами ощущают себя полководцами, они расстав­ ляют писателей как солдатиков на поле боя. А ведь тут все просто: прочитал — поделил­ ся. Я составил сборники «Русские цветы зла» и «Время рожать», но не мое это дело писать вместо романов антологии. Вот и получается — писатели брошены, молодые задыхаются... А это уже не критическая — отвратительная ситуация! — Так все же: если сейчас время чи­ тать — то кого? — Если хотите знать, это самый непри­ ятный вопрос для нашего писателя. Он сра­ зу начинает морщиться: зачем вам обяза­ тельно нужен еще кто-то, читайте меня! Эта раздробленность писателей меня угнетает. Зеркало русской словесности разбито, и каждый осколок думает, что он сам по себе. У нас есть писатели, но нет литературы. Есть и внутренняя проблема. Писатель не дол­ жен выражать свое отношение к миру. Мы никак не выйдем на автономность слова. Оно слишком близко к улице. Поэтому про­ цветают детективщики. В мировой литера­ туре было всего две попытки мятежа: Дж. Джойс и А. Белый. Но революции не случилось — А когда снимают фильмы по книге — это тоже успех? — Существуют две экранизации по моим романам. Мне очень нравится то, как А. Рогожкин сделал картину «Жизнь с идио­ том». И я был просто в ужасе от итальянско­ го кино «Русская красавица»! Получилась такая клюква, что в какой-то момент мне ста­ ло даже весело: хуже сделать невозможно. — Бытует мнение, что экранизации побуждают к чтению первоисточника. Как вы относитесь к телеверсии «Тихого Дона»? — Я писатель и скажу о романе. У пи­ сателя в тексте пульсирует ритм, по словам Шнитке, происходит «борьба порядка с хао­ сом». Писатель, если не врет, передает эту человеческую сущность — это очевидно и для читателя, и для композитора. А если пи­ сатель врет, этот ритм сразу теряется. Как в «Тихом Доне» в большевистских кусках — как будто кто-то влез и испортил отличный текст. Я недавно перечитал Шолохова. Ну не мог мальчик такое написать! Это на уровне «Войны и мира», первая часть просто гени­ альна. В своих письмах Шолохов не владеет русским языком... Я ему не верю. — Вы верующий человек? — Судя по вашим вопросам, духовные поиски вРоссии не прервались... Писатель, если он писатель, не может не верить в Бога, когда физически ощущает не свою энергию. Сартр был атеистом. И в жизни у него все было наперекосяк, словно он шел против ветра. А мы с религией не разобра­ лись. Никак не можем решить, где символ, а где истина. Как поверить в сотворение мира в несколько дней? Вот Ницше сказал: «Бог умер». Но только для тех, кто не может его увидеть. И я думаю, нас ожидает мета­ физическая революция. Совсем скоро, в XXI веке. А как иначе? Люди живут на одной улице и верят в разных богов и в то, что их бог — единственный. А ведь можно верить не на уровне конфессий, а в божественное начало.