Сибирские огни, 2007, № 1

Зачастую он явно ждет от зрителей-читате- лей узнавания: «О, и со мной такое было, и я так чувствую». Его герои— это те же «обыч­ ные» люди, что и у Геласимова, — «простые хорошие» люди, дорогие автору именно в своей реальности: по видимости они не Гам­ леты, но на самом деле Гамлеты— они имен­ но такие. Как говорит герой «Планеты», «ког­ да вдруг обрушится любовь, вдруг обнару­ жишь странные вещи. Например, меня очень раздражала какая-то песня, потому что эта песня была дурацкая, и именно поэтому ее часто крутили по всем радиостанциям. И исполняла эту песню какая-то пошлая блон­ динка с большим ртом. Но в этой песне пе­ лось о любви. И я вдруг понимаю, что песня хоть и плохая, но не бессмысленная! И, в общем-то, эта песня про меня. И та песня про человека, который валил лес в лагерях, которого ждала женщина, но... увы. Эта пес­ ня тоже про меня... За исключением лаге­ рей и леса, конечно. И так много, оказывает­ ся, песен про меня. А еще, я раньше видел какие-то фильмы, и они казались мне наду­ манными, потому что они были о любви. А тут смотрю и понимаю, что эти фильмы правдивые, и все эти фильмы про меня. Ока­ зывается, так много фильмов снято про меня. И пьесы Шекспира... они мне всегда нрави­ лись, но казалось, что Шекспир что-то как- то переборщил, как-то он чересчур сильно... А тут читаешь снова и думаешь, что-то Шек­ спир даже не дописал. Можно было посиль­ нее. И надо ему было у меня кое-что спро­ сить. Я бы ему рассказал, как оно бывает. И вообще — так много музыки, картин, стихов про меня, что я обнаруживаю себя в центре внимания мирового искусства»9. И сам автор в произведениях Гришков- ца выступает как один из таких «простых Гамлетов». При этом, в отличие от Шаргу- нова и даже Геласимова (у которого намек на обобщения все же нет-нет да и прогля­ нет), Гришковец не прочь порассуждать о вечном. Но делает он это как бы с позиции «простого» человека, на «кухонном» уров­ не. Гришковец, прошу прощения за затас­ канный термин, экзистенциален. Короче говоря, Гришковец не столько создает новый стиль, сколько «развоплоща- ет» литературу. Остранению и бесконечной смене приемов в ходе литературного про­ цесса он противополагает попытку унич­ тожить литературу как изолированную от жизни сферу, уничтожить литературу как искусство. «Развоплощение» литературы 9 Гришковец Е.В. Планета. М., 2005. С. 26-27. проявляется у него и в стремлении передать специфику разговорной речи в ее нелитера- турности, которое приводит к тому, что при чтении язык его произведений вызывает ощущение неестественности (отсутствую­ щее, когда этот же текст воспринимается на слух). У Гришковца сентиментализм не актуа­ лизируется так резко, даже грубо, как у Гела­ симова; но он, в сущности, делает похожие вещи — только более изящно. В конечном счете, Гришковец (как и Геласимов с Шаргу- новым, но более явно) «развоплощает» ли­ тературу: освобождая ее от обобщений, точ­ нее делая такие обобщения, которые принад­ лежат словно бы не писателю Гришковцу, а самой жизни; стирая границу между авто­ ром и персонажем, между автором, актером и режиссером; уничтожая понятие языка художественной литературы; наконец, раз­ мыкая границы художественного мира. Ведь если художественный мир характеризуется специфическим пространством-временем, особым типом героев, конфликта и т.д., то, когда сюжет отсутствует или почти отсут­ ствует, герои подчеркнуто типичны («Муж­ чина», «Женщина», «Он», «Она»), а про­ странство сцены не отделено непроходимой «четвертой стеной» от зала и, с другой сто­ роны, репрезентирует не больше не мень­ ше, чем весь мир (а в самом деле, где проис­ ходит действие тех же самых «Планеты» или «Собаки»? Во Вселенной — иначе не ска­ жешь), значит он (художественный мир) име­ ет тенденцию к слиянию (разумеется мни­ мому, лишь автором задаваемому) с миром подлинным. Выше мы упомянули о прорыве стихий­ ности в произведениях Гарроса-Евдокимо- ва и Шаргунова. Этот же то ли поиск, то ли просто ощущение присутствия внерацио- нального, подчас даже внечеловеческого начала в нашем мире, заметен и у других писателей, на двух перечисленных вовсе не похожих. По видимости вполне классичес­ кий Асар Эппель сам признается в своих рассказах, что повествует не о конкретных героях, а о Мужчине, Женщине, пережива­ ющих какие-то извечные события, как бы нейтрализующие приметы времени и мес­ та. Эту тенденцию можно назвать «мифоло­ гической» в смысле передачи авторами та­ кого мироощущения, которое, как принято считать, было характерно для первобытных народов, не испорченных культурой. Харак­ терно, что эта тенденция с удовольствием выявляется критиками. Даже по отношению к постмодернисту Олегу Юрьеву некоторые критики сочли возможным говорить об