Сибирские огни, 2007, № 1

ром, он, тем не менее, типичен для литера­ туры настоящего момента. Каких-то серь­ езных попыток создать «новые формы» мы в его творчестве не наблюдаем. Однако у него также имеет место и тезоименитство автора и персонажа, а также следование ге­ роя как бы по стопам писателя, повторение биографии своего создателя. Для Сенчина, кстати, характерен и отказ от каких-либо гло­ бальных обобщений, отсутствие глубоко­ мыслия. (Некоторая тенденция к обобщени­ ям проявляется иногда на уровне названий — например, в повести «Нубук», названной «в честь» материала для обуви, ненадежно­ го, но рекламируемого как чудо водонепро­ ницаемости). Снова обратимся к ситуации в совре­ менной лирике и обнаружим там ту же тен­ денцию: «В современной поэзии тело автора вновь вовлекается в сферу искусства, в от­ личие от постмодернизма, где автор исчез, а писатель укрывается за текстом. Задача со­ временного поэта — не в том, чтобы быть безличным скриптором и истощать плоть ради самоценного письма или, наоборот, превратить само текстопорождение в серий­ ное производство, а фигуру автора в гротес­ кный образ великого Поэта, как это делал Пригов. Современный поэт прежде всего — герой и не только герой собственных текстов, но и фигура из плоти и крови, актер, отожде­ ствляющийся с персонажем. То, что называ­ ется литературным мифом и ранее воспри­ нималось лишь как побочный эффект по отношению к главному — к произведению, ныне рассматривается как необходимый ат­ рибут творческого проекта»8. Таким образом, мы видим, что в совре­ менной русской литературе существует оп­ ределенная тенденция, которую можно на­ звать антикультурной. Для авторов этой груп­ пы характерно восприятие «высокой» куль­ туры (в том числе любых более или менее литературных форм) как ложной; стремле­ ние сгладить границу между литературой и жизнью; политический радикализм; аполо­ гия естественности, практически неотличи­ мой от животности. Вторая тенденция, отчасти смыкающа­ яся с первой, представлена писателями, ко­ торых мы условно назовем «малыми» реа­ листами, в первую очередь — Андреем Ге­ ласимовым, отчасти сюда относятся также Евгений Гришковец (о котором, впрочем, мы 8 Корчинский A.B. Автор жжет. // Сибирские огни, 2006, № 4. http://www.sibogni.ru/archive/58/ 694/ ниже скажем особо) и уже упомянутый Сен- чин. Геласимов — явный традиционалист, и столь же явно, что он пытается создать свой вариант реализма. У него естественность уже не оборачивается извращенностью и стихий­ ностью. Естественность у него отливается в форму разговора о людях : простые люди, простые чувства, простые, но вечные про­ блемы и — принципиальная возможность обретения катарсиса. У «антикультурных» авторов до катарсиса дело как-то не доходит: слишком искажен мир, слишком запутана и извращена жизнь, слишком со многим надо разобраться, слишком многое ниспроверг­ нуть. Геласимов стремится дать хотя бы час­ тичное разрешение проклятых вопросов уже в границах произведения — даже в тех слу­ чаях, когда сами герои, казалось бы, находят­ ся в тупике (рассказ «Нежный возраст») или, по крайней мере, в кризисной ситуации (по­ весть «Фокс Малдер похож на свинью»). Но, поскольку катарсис возможен толь­ ко в трагедии, Геласимов и пытается создать современную трагедию, сбиваясь, впрочем, на мелодраму. Мелодраматизм в его произ­ ведениях довольно своеобразен, ибо созда­ ется благодаря контрасту между якобы ску­ постью и сдержанностью поэтики и теми чувствами, которые автор на самом деле стре­ мится вызвать у читателей. Умело выдавли­ вая слезу у публики (особенно хорошо при­ емы Геласимова действуют, когда читаешь его в небольших количествах), писатель де­ монстрирует актуальность для него не толь­ ко реализма, но и сентиментализма, который на современном этапе тоже воспринимает­ ся как «первичный» стиль. Отчасти в близком Геласимову ключе работает и Евгений Гришковец, который, впрочем, может быть выделен в особую группу, из него самого состоящую. Он бо­ лее разнообразен по сравнению и с Шаргу- новым, и с Геласимовым. В отличие от пер­ вого, у Гришковца мы видим более разно­ образные отношения между автором и ге­ роем: от почти слияния (что еще усиливает­ ся тем, что автор, как правило, и выступает в роли исполнителя собственных произведе­ ний) в монодраме «Как я съел собаку» и приближающейся к монодраме «Планете» до более традиционного для драмы дистан­ цирования, — например, в «Городе». Унич­ тожению дистанции между автором и геро­ ем в «Собаке» не мешает даже то, что фор­ мально перед нами именно персонаж, а не лирическое alter ego автора, как герой «Пла­ неты». Гришковец заостряет внимание на обы­ денном, знакомом, на привычных деталях.