Сибирские огни, 2007, № 1

мать, отец — спешим. На улице свежо и сыро, расползается темень, моросит. У меня в руках длинные цветы, шуршит обертка в капляхдождя. Потом— школьный двор, пол­ ный толпы. Выступление директрисы с ме­ таллическими нотками. Нас отпускают. Ро­ дители остаются позади, скучившись и всматриваясь нам вслед. А мы идем. Под ногами — мокрый разлинованный асфальт школьного двора, летит оглушительная му­ зыка праздника, отнимая дыхание, превра­ щая нас в ноты. Красные цветы, красные, много красных — ломаются стебли. И де­ вочки-комсомолки спешат за нами...»5. Отметим и политический радикализм писателя, известный и из фактов его биогра­ фии, и из самих произведений: «В шесть лет на даче он подружился с Аней, дочкой военного и учительницы физ­ культуры. И быстро научил девочку, что вок­ руг — враги, нужна война, власть в стране должна принадлежать лишь ему, а от роди­ телей их деятельность будет скрыта. Шестилетний Шаргунов и четырехлет­ няя Анечка патрулировали поселок, раскле­ ивая листовки на колодцах, заборах, на сте­ нах продмага и сельсовета. Скрипел флома­ стер, Сережа писал большими печатными буквами по финской бумаге, похищенной у отца. Дети несли свои прокламации в сол­ нечную жару, и дорогая бумага прилипала к грудной клетке Ани, и потом было трудно отлепить... «ВСЯ ВЛАСТЬ НАМ!», «МЫ УСТРОИМ ВОЙНУ!», «МЫ ВАС ВЗОР­ ВЕМ!» — таковы были эти листовки, под­ крепленные наглядными картинками. [...] Однаждыих разоблачили. Проезжая на велосипеде колодец, старший Шаргунов прочел там приклеенную листовку и, к свое­ му ужасу, узнал почерк сына. Сережа по­ мнит, как отец сидит напротив за обеденным столом, между ним улика-листовка, и отцов блеклый кулак падает на стол: «Ты сообра­ жаешь, что может произойти? Пока ты не­ совершеннолетний, посадят нас. Ты подстав­ ляешь под удар своих родителей. Никто же не знает, что ты, такой маленький, сам до все­ го этого бреда додумался. Будет восемнад­ цать — иди под пулю, садись в тюрьму. Твое дело». — А скоро мне восемнадцать? Сколь­ ко еще ждать?» — всхлипывал мальчик. «По­ дождешь». И он стал ждать. Но в восемнадцать его отвлекла По­ лина»6. 5Шаргунов С. Малыш наказан // Остапенко А., Шаргунов С. Два острова. М., 2002. С. 25. 6Шаргунов С. Малыш наказан // Остапенко А., Шаргунов С. Два острова. М., 2002. С. 53—54. (Любопытно, что в этом фрагменте ра­ дикализм инкрустирован в идиллический «детский» эпизод: идеальный мир невинно­ сти совпадает с миром бунта). Укажем также на то, что «обесчелове­ ченные» человеческие отношения оказыва­ ются сведенными до уровня физиологии. Как иу Гарроса-Евдокимова, стихийность, живот­ ность неожиданно вылезает на поверхность нашего мира. Правда, у Шаргунова эта жи­ вотность способна вызвать лишь чувство брез­ гливости. Можно сказать, что животность эта, с одной стороны, есть человек минус чело­ вечность, а с другой — естественность, пыта­ ющаяся пробить себе дорогу через толщу псев­ докультуры, которая и низводит человека до скотского состояния. Сама по себе животность — в тех случаях, когда она характеризует не человека, а именно животных, — вполне ес­ тественная, но она оказывается противоесте­ ственной (иными словами, естественность низводится до своей противоположности), когда лишает человека его облика. При этом псевдокультура не имеет аль­ тернативы в виде культуры подлинной, не извращенной. Так что бунт против псевдо­ культуры в известной мере есть бунт против культуры вообще. И против литературности, литературщи­ ны — в частности. Автор, видимо, не вос­ принимает себя как писателя. Он предлагает нам не повесть, а «кусок жизни», не задава­ ясь ни вопросами стиля, ни размышления­ ми о том, что такое литература и какой ей подобает быть. Наиболее очевидное стрем­ ление уничтожить литературность литерату­ ры— это, на наш взгляд, тезоименитство ав­ тора и героя. Не будучи абсолютно новым явлением, оно в наше время приобретает все же характер тенденции. В классическом ав­ тобиографическом повествовании (будь то Диккенс, Аксаков, Толстой, Гарин-Михай- ловский, Бунин) изменение имени протаго­ ниста было необходимым, даже если вымы­ сел в произведении присутствовал в мини­ мальном объеме. Но эта смена имени про­ водила границу между литературой и жиз­ нью. Ту саму границу, которую Шаргунов, наряду со многими другими современны­ ми авторами, и стремится уничтожить. Другой писатель, у которого мы нахо­ дим то же самое стирание границы между автором и героем, в конечном счете — меж­ ду действительностью и искусством, — Ро­ ман Сенчин7. Не будучи крупным литерато- 7 Отметим, что к «контркультурным» прозаи­ кам его отнести нельзя. Сенчин находится на гра­ нице между первой и второй группами писателей, нами разбираемых.