Сибирские огни, 2006, № 12

£ Обычно ты выдерживала не больше часа крика и оскорблений. Ты начинала рыдать — истерика, задыхаешься, не можешь остановиться. Мама как-то сразу успокаивалась. С минуту она молчала, умиротворенная и g веселая, а потом говорила насмешливо: «Ты на себя-то погляди. Рева-корова. Морда ш красная, опухшая, глаза заплыли, губы распустила. Корова... Смотреть противно...» о Отец опускал газету, переглядывался с матерью и улыбался. Этот понимающий g обмен взглядами, насмешка матери: «Она, как корова», насмешка отца: «Это уж С точно». < Ты была слишком маленькой, чтоб понять: отец в эти минуты вовсе не считал * тебя похожей на корову. Он вообще не думал о тебе, просто не принимал тебя в q расчет. Думал отец о маме. И улыбался, потому что был доволен: любимая жена К наконец успокоилась и больше не волнуется. А насмешка на его лице появлялась е=; просто оттого, что он смотрел на маму, та чему-то усмехалась, и лицо отца принима­ ло такое же выражение. Тебе было восемь лет, ты не могла всего этого понять. Тебе казалось, что на­ смешливое переглядывание отца с матерью означает: они заодно, они оба испыты­ вают к тебе одинаковое презрение и смеются над тобой. Ты чувствовала себя урод­ ливой, похожей на корову. От этого истерика усиливалась, перестать плакать было совершенно невозможно. «Что ревешь-то? — почти дружелюбно говорила мама. И добавляла с подчерк­ нутым отвращением: — Фу-у, корова...» Тебе было нестерпимо стыдно за то, что ты не можешь остановить истерику, а в результате вызываешь у людей такую гадливость. Ты бежала в свою комнату, уты­ калась лицом в угол между стеной и шкафом, пыталась спрятаться, чтоб тебя не видели, такую уродливую, чтоб самые главные в мире люди не смеялись над тобой и не морщились от подступающей тошноты при виде тебя. Но то, что ты исчезала из поля зрения матери, похоже, нарушало спокойное и умиротворенное состояние родителей. Это не входило в планы мамы — потерять над тобой визуальный контроль. Твой наглый побег родителей всегда возмущал. Осо­ бенное возмущение выражал отец. Видимо, когда ты убегала, мама молча, взглядом просила его о помощи. Иначе как объяснить, что отец, спокойно читавший газету все время, пока мать осыпала тебя оскорблениями, теперь, когда ты спряталась, вдруг терял душевное равновесие? Он вставал с кресла, шел к тебе в комнату и обвиняюще, с презрением говорил: «Что ты ревешь? Что ревешь?.. Себя жалко, да? Себя жалко?..» Ты пыталась остановить слезы, но у тебя ничего не получалось. Тогда отец окончательно выходил из себя. Он издавал возмущенное восклицание, он задыхался. Потом махал рукой: «А-а!» — и уходил на кухню. После этого в твоей комнате появлялась мама. Она была сама доброта, спо­ койствие и забота. «Посмотри, до чего ты отца довела, — укоряюще говорила она. — Он на кухне, он теперь весь вечер не успокоится. Ты бы хоть отца пожалела... Он для нас столько делает, столько работает, чтоб мы могли хоть что-то покупать, он устает. И я работаю, я болею, я тоже устаю. Мы для тебя ничего не жалеем: и комната у тебя своя, и одевать тебя стараемся лучше других, и карманные деньги всегда даем...» Это была правда: Ане никогда не приходилось краснеть за свои платья и джинсы перед одноклассницами, родители покупали ей хорошую дорогую одежду. Карман­ ных денег у нее всегда было достаточно, чтоб купить пирожные и себе, и подружкам. Ну, а своя комната... Да, отдельная комната у Ани была с первого класса. Своя комната. Счастье, спасение — своя комната! Что бы Аня делала без нее, куда бы бежала, если бы не было этого угла между стеной и шкафом? «А ты неблагодарная, — укоряла мама. — Хоть бы отца пожалела!..» У мамы добрый, ласковый голос. И Анина истерика начинала сама собой пре­ кращаться. Аня продолжала плакать, но уже по-другому— успокаиваясь, чувствуя любовь к маме и папе, которые так много делают для нее. Она была благодарна, как беспомощный щенок, которого пусть и избили, но теперь — пожалели, погладили, дали понять, что не выбросят на помойку. Й 63