Сибирские огни, 2006, № 12

ДИАНА ВИШНЕВСКАЯ ЦЫПЛЕНОК НА ПОЛОТЕНЦЕ — Нет, так не пойдет, — заявляет Аня. — Скажи хотя бы, с чего начать. — Начни с самого начала, — советует Костя. — С детства. Аня поднимает глаза и смотрит куда-то вверх. Она молчит. Она смотрит на картинку, вставшую перед ее глазами... * * * Ане восемь лет. Вечер, двухкомнатная квартира, вся семья — мама, папа и Аня — собралась в большой комнате. Как выглядит отец? Это грузный флегматичный человек, трудяга. Он работает на заводе инженером, во время отпусков строит дачу, по выходным возится с маши­ ной в гараже. Сейчас отец сидит в кресле. Он только что плотно поужинал и теперь пьет чай, читает газету, отдыхает после рабочего дня. Аня делает то, что ей велели — стоит посреди комнаты, напротив мамы, лицом к ней, и слушает. Мама сидит на диване и кричит на Аню. Как выглядит мама? Во что она одета, какая у нее прическа в этот момент, какое лицо, когда она кричит на восьмилетнюю дочь? Аня не помнит — картинка перед глазами расплывается. Аня помнит лишь свое ощущение: безграничный ужас, звон в ушах, страшное чувство вины. Мама... Она может говорить тебе, Аня, что угодно, выплескивать злобу и нена­ висть в любых количествах, ведь ты — ее собственность. Самое ужасное, что ты перед мамой совершенно беззащитна. Защищаться тебе не позволяет отец. Каждый раз, когда ты пытаешься оказать маме сопротивление, отец опускает газету, смотрит на тебя и говорит, будто вбивает гвоздь: «Это твоя мать!» И ты не смеешь открыть рот. Ты веришь: права матери на собственного ребенка безграничны. Так сказал папа. А кому, как не папе, знать, как устроен мир и какие в этом мире права и обязанности у детей и взрослых? Ты веришь, что папа все знает и всегда прав. Ты молчишь. В результате мама может кричать на тебя хоть весь вечер— несколько часов подряд, не замолкая ни на минуту. Папа при этом будет сидеть в кресле и спокойно читать газету. Ты знаешь по опыту: если на маму заорать или даже просто огрызнуться, это подействует. Однажды во время очередного маминого монолога («У всех дети как дети, а у меня отродье какое-то, мерзавка, дрянь...») ты посмотрела на мать с ненави­ стью и выкрикнула: — Заткнись! Щелк — и у тебя на глазах произошло мгновенное превращение: мама молча уставилась на тебя, озадаченно хлопая ресницами. Она снова была милая, непосред­ ственная, добрая, смешная, любимая, любимая... Но с кресла уже поднимался отец: — Ты как с матерью разговариваешь? Это твоя мать! Ты отступила на шаг, еще на шаг. Тебе стало безумно стыдно, ведь ты только что покусилась на святое, оскорбила собственную мать... — А ну встань, где стояла! — крикнула мать с дивана. Ты послушно вернулась на свое место посередине комнаты. Ты понимала: тебя есть за что наказывать, ты достойна лишь презрения и отвращения. Отец сел в кресло и снова взял в руки газету... В следующий раз ты попробовала защититься более вежливым методом. На середине маминого монолога топнула ножкой и потребовала: — Не кричи на меня! Щелк — с мамой произошло превращение. Она снова стала доброй и прекрас­ ной. Еще минута —-и ты бросилась бы к ней с радостным визгом: «Мамочка, люби­ мая!..» И вновь вмешался отец: — Ты как с матерью разговариваешь? Это твоя мать! С тех пор ты не смела отвечать, не смела защищаться. Теперь ты чувствовала себя бесконечно виноватой перед родителями сразу во всем. 62