Сибирские огни, 2006, № 12

АЛЕКСЕИ ЛЕСНЯНСКИИ ДОЩ ЛОМКА лишним открытое проявление чувств. Он всегда был холоден с ней, а особенно в пос­ ледние годы. С семнадцати лет он начал выстраивать стену между ней и собой, и делал это сознательно, как будто хотел уберечь их обоих от глупой, как ему казалось, привя­ занности. Он мечтал о том дне, в который она его полностью разлюбит, чтобы идти без оглядки назад, без боязни причинить ей боль. Андрей решил, что она не должна стра­ дать, если с ним вдруг что-то случится, а для этого нужно было создать между ними глухую стену отчуждения, и он старался, искусно пренебрегая ею. Она задавала ему вопросы, а он оставлял их без ответа. В этом и заключалась его любовь к ней... Андрей проснулся от резкой боли и почувствовал, что к его горлу приставлен нож. — Подъем, тварь! Это твой последний поход, потому что сегодня я перережу тебе глотку. И попробуй только пикни, сволочь! Андрей узнал Сергея Бакаева. Спасский шел впереди, Бакаев позади. Когда они отошли на значительное рас­ стояние от лагеря, Бакаев приказал своему пленнику остановиться и связал ему руки за спиной. — Помнишь погромы? — спросил Бакаев. — Да, — прозвучал ответ. — Ты опозорил меня и за это умрешь. — Да, ты прав, — рассеянно сказал Спасский. — Я готов и не боюсь смерти, потому что тебя, как я понимаю, не купишь. — Решил посмеяться надо мной? — Нет, что ты... — Ну и гад же ты! — затрясся от негодования Бакаев.— Я же прикончу тебя... Тебе конец, крыса. — Хороший конец— делу венец, Сергей. Я все успел, меня на земле уже ничто не держит. Кончай скорей, потому что больше мне нечего передать людям, а мешать­ ся под их ногами я не хочу. — Ты кретин! — заревел Бакаев. — Жизнь дорога всем! — То, что я кретин, ты сказал не первый, но уж точно последний. Сегодня не я умру, а ты. — Ошибаешься, Спас, — засмеялся Бакаев. — Этот Достоевский абсолютно прав. Есть дрожащие твари навроде тебя, а есть право имеющие, навроде меня. — Ты уже прочитал его книгу? — с недоумением произнес Андрей и почув­ ствовал, что в кровь стал выбрасываться адреналин. — Не до конца, но смысл понятен: мочи всех, кого считаешь нужным мочить. — Господи, за что это мне? Чем я прогневал тебя? За что-о? — Ты не умрешь, — начал издеваться Бакаев.— Ты сдохнешь, как собака! Все в деревне знают, что ты не умеешь плавать. Такой большой, а топор топором. Видел когда-нибудь утопленников? Они такие опухшие, что на них страшно смотреть. Всем будет противно стоять рядом с твоим гробом, но никто и виду не подаст, что ему блевать хочется. Ты будешь омерзительным, и на второй день тебя забудут. — Сережа, — подавленным голосом произнес Андрей. — Книги нельзя читать до половины... Их надо полностью... — Это твое мнение, которым ты уже ни с кем не успеешь поделиться. Хватит на меня так смотреть, умри хотя бы, как мужик. «Мама, мамочка, прости меня. Я все сделал не так. Я запутался, — думал Анд­ рей, когда Бакаев вел его к речке. — Некому теперь будет заботиться о тебе, ведь меня скоро не станет. Почему я один у тебя? Почему в запасе не осталось братьев и сестер, которые обеспечили бы тебе достойную старость?.. Мама, а что такое лю­ бовь? Я даже этого не знаю... Этот парень думает, что убьет меня... Нет, я сам себя... Я не позволю, чтобы он взял грех на душу через меня. Это будет самоубийство, мама. Я скажу Господу, что это самоубийство, и Он мне поверит. Сегодня я видел тебя во сне. Ты даже не представляешь, какое счастье видеть тебя во сне, мама... Речка уже близко. Еще вчера я глядел на нее и радовался, а сегодня она принесет мне смерть... Солнце встает... Я застану восход, мама... Хорошо, что меня не станет на рассвете, потому что до ночи еще далеко... Нет, я не все рассказал. Не все...»