Сибирские огни, 2006, № 12

отвел взгляд в другую сторону — скорее всего, Маевский немного смущал его; тогда Антон развернулся обратно — на нем был костюм, едва ли не фрак, который зашеле­ стел, вторя кустам сирени за окном, — и вдруг заиграл так браво и задорно, что костяшки его пальцев на отлетающих от клавиш руках едва не ударялись о пюпитр. Сережа резко повернул голову и удивленно смотрел на спину Маевского, на самом деле не видя ее. Марш вдохнул такую бодрость во все его существо, что мальчик попросту обомлел. Тарам-там, турум-тум, тарам-там, та-а-ам, ту- Тарам-там, турум-тум, тарам, та-та-та-та-та-та... Уверенная ритмическая тема повторилась два раза, после чего ее сменила «средняя часть», наполнившая разливистым журчанием почти каждую клавишу пианино. Спина Маевского, до этого напряженная и сгорбленная, сначала распря­ милась, а затем прогнулась назад; запрокинув голову, композитор изучал светозар­ ные прямоугольники света на потолке. Внезапно по ним пробежала неясная про­ дольная тень, и словно стряхивая накопившийся на лице свет, Маевский возбужден­ но мотнул головой, после чего опять сгорбился и воинственно «замаршировал» репризой. В этот же самый момент в комнату вошла мать с подносом в руках. Когда она ставила его на стол, звон серебра был заглушен начавшимся в последних тактах крещендо. — Это вы сочинили? — спросил Сережа после того, как Маевский взял корот­ кий заключительный аккорд. — Конечно. Кто же еще? — Я уже слышала этот марш, — заявила мать, расставляя чашки по блюдцам; поднимавшийся от них пар ловко уклонялся от ветра. — Вы играли его на литвинов- ском вечере. — Верно, — подтвердил Маевский. — Антон, вы настоящий молодчина! Когда-нибудь мой сын тоже сочинит гени­ альное творение! — А что говорят в школе? — осведомился Маевский, снова внимательно по­ смотрев на Сережу. — Довольны им? — Очень довольны! Все в один голос расхваливают его способности. На это Маевский ответил, что тогда, конечно, и сомневаться не стоит, нужно только продолжать изо дня в день заниматься музыкой и сочинять. — Марш великолепен! — запоздало воскликнул мальчик и тотчас же замялся, ибо постеснялся собственного выпада; но если бы не стеснение, Сережа, вероятно, прибавил еще что-нибудь... Маевский и мать рассмеялись, а потом она заявила: — Он так же великолепен, как и прост, — и подала Маевскому чашку, который перед тем, как отпить из нее, сделал короткий кивок. До конца вечера мальчик так и продолжал заворожено глядеть на Маевского, он запомнил каждую нотку сыгранного марша несмотря на то, что после этого прозву­ чало еще множество других композиций, насей раз бетховенских и шубертовских, а спустя некоторое время его, разумеется, и самого усадили за инструмент, чтобы он «показал, на что способен». Маевский откланялся, нисколько не сомневаясь в Сере­ жиной одаренности. Как я уже говорил, этот марш изменил всю жизнь Прокофьева, на доброе деся­ тилетие сделавшись для него эталоном и вызывая вечную неудовлетворенность сво­ ими собственными произведениями. Как-то раз это довело его едва ли не до нервно­ го срыва: чем более его учителя и наставники Танеев и Глиэр расхваливали каждое следующее сочинение, тем острее он ощущал свое несовершенство и отдаление от того, что принято называть гениальной простотой. Закончилось все тем, что после одной удавшейся ему сонаты Сергей слег, а когда начал приходить в себя, мать (нико­ му, кроме нее, он не позволял теперь входить в его комнату, а всем, кто желал навес­ 23 ЕВГЕНИЙ МОСКВИН СПЛЕТЕНЬЕ СУМРАЧНЫХ ТЕНЕЙ