Сибирские огни, 2006, № 12

ЕВГЕНИЙ МОСКВИН СПЛЕТЕНЬЕ СУМРАЧНЫХ ТЕНЕЙ ятелю Перепелкину, который ныне был никому не известным композитором. От него он возвращался с чернильными губами, покачиваясь, в перепачканной вином рубахе). — Знаешь, какая необыкновенная история приключилась один раз с Прокофь­ евым? — спросил меня дед, ставя хрестоматию на пюпитр и с гордостью отворачи­ ваясь от пианино — будто говорил о своем собственном творении. — Нет, — я сидел на тумбочке, свесив ноги так, что носки сандалий касались паркетного пола. — Все верно, откуда тебе знать! А ведь это замечательная история и, поверь мне, чистейшая правда!.. Так он тоже всегда говорил... Вот что он рассказал мне в тот день. * * * Чего только не может приключиться с великим гением! Прокофьев занимался музыкой с пяти лет и к моменту своего поступления в Петербургскую консервато­ рию написал уже порядочно произведений. Но до определенного момента своей жизни ему казалось, что он еще очень далек от совершенства. А что для него было мерой? Это не пустой вопрос — каждый творец, художник на что-то опирается. Все дело в том, что как-то в детстве он услышал одно музыкальное произведение, совсем простенькое (это был марш), но навсегда запавшее ему в душу, до такой даже степени, что каждый раз, создавая очередное свое творение, он не мог пере­ бороть в себе неудовлетворенности тем, что, как ему казалось, сколько бы он сил ни вложил в него, не суждено ему достигнуть того, что сумел автор марша. А кто был этот человек? Быть может, Прокофьеву следовало изучить его жизнь и ознакомиться с другими произведениями, дабы глубже проникнуть в его творчество? Нет, все не так просто... Ему было семь лет, когда это случилось. Однажды в конце дня к ним в Сонцов- ское имение пожаловал некий человек по имени Антон Маевский — отец был в отъезде, а мать пригласила на чай очередного композитора, она часто так делала. Возвращаясь каждый раз в памяти к этому эпизоду своего детства, Прокофьев никог­ да не мог вспомнить, как Маевский прошел в его комнату, а запечатлел его в памяти только уже стоящим на фоне книжного стеллажа; и казалось, часы на верхней полке на самом деле стоят на плече Маевского. Его печальная, но с коряво и насмешливо разведенными в стороны руками фигура не отбрасывала тени, потому что свет, проникавший в комнату из открытого окна, падал под прямым углом. Сочился он через кусты сирени, росшие перед самым домом, и потому создавалось впечатле­ ние, будто именно они являются его источником. На подоконнике возле горшка с папоротником уселся мотылек... — Антон, сыграйте ему что-нибудь!.. Хотите чаю?.. — спрашивала мать. — Не откажусь. — Сыграйте! — потребовала она во второй раз. — Вы же у нас гений, не правда ли? — Ну... — Маевский смущенно пожал плечами и покачнулся от внезапного порыва ветра, освежившего комнату. — Ладно-ладно, только не говорите, что я преувеличиваю. Вы гений, как и мой сын. Садитесь за фортепьяно, а я принесу чаю. — Ну что же, раз твоя мать так считает, посмотрим, на что ты способен, — Маевский тряхнул своей густой задымленной шевелюрой и, сев, осторожно прикос­ нулся к клавишам, словно сомневался, издадут ли они какой-нибудь звук, или, напро­ тив, думал, что тот окажется слишком громким. Неясный аккорд, дрогнувший в ком­ нате в следующее мгновение, напоминал диссонансы Шенберга. Тотчас же Маевс­ кий обернулся и почему-то пристально посмотрел на Сережу, словно хотел угадать, произвело ли это впечатление на мальчика. Но тот, не зная, по какой причине, лишь 22