Сибирские огни, 2006, № 12

параллелей, скажем, что стихи Перминова только лишний раз подтверждают эту исти­ ну. Многие из них — острая реакция на не­ благополучие в окружающем мире, который ощущается «не кожей, но — сердцем». « Звон вечерних бродяг » — это надо рас­ слышать. При чтении только после недо­ умённей паузы: почему «звон»? — внезап­ но доходит... появляется картинка. Каждый день возле мусорных баков, в подворотнях видим этих неприкаянных странников, обре­ менённых заплечными мешками, чьё содер­ жимое выдаёт тот самый «звон». Видим, но уже почти не замечаем — привыкли. А «ве­ черних» — точное указание времени суток, когда основная масса городских скитальцев, загруженных « стеклянными грибами », тя­ нется к ближайшим приёмным пунктам. А разве не слышен здесь знаменитый перевод Ивана Козлова, впоследствии ставший народ­ ной песней — всем нам знакомый «Вечер­ ний звон» с таким щемящим мотивом воз­ вращения и предчувствием последнего ухо­ да? Три слова, наводящие «так много дум» — лишь небольшой пример того, какой плот­ ностью обладает поэтическая ткань в насто­ ящих стихах. Здесь же совсем коротко мож­ но отметить и « невесомые вздохи старух », как по мановению, вызывающие неслыш­ ный полёт седого пуха и тихое бдение «бо­ жьих одуванчиков» на лавочке возле подъез­ да, и « кропотливую зелень», за которой сра­ зу видишь прилежную хозяйку, заботливо превращающую свой балкон в подвесной сад — пусть видят соседи, прохожие... «пусть город знает» и... вспомнит, что и он когда-то был городом-садом. «Я разбивал стихи, как сад» — да, и труд поэта не менее кропотли­ вое занятие, требующее всего человека — всю его душу и сердце. Не каждому по си­ лам. Но, без сомнения, именно такой труд имел в виду Толстой: «Всякая другая рабо­ та, кроме как работа над своей душой, ус­ воение привычек добра, всякая другая ра ­ бота — пустяки ». Андрей Платонов про­ должил эту мысль: « А душа-то человека — она и есть основная профессия. Чем тебе не занятье — скажи пожалуйста». Даже бегло просматривая книгу Ю. Перминова, нельзя не заметить множе­ ство характерных признаков этой «основной профессии», которые просто не хочется ви- висекторским способом вычленять из жи­ вой поэтической ткани только для того, что­ бы предъявить в качестве доказательства. На­ деюсь, что и без этой процедуры вниматель­ ному читателю всё будет ясно. Чтобы лучше понимать людей, — счи­ тал Толстой, — на них надо смотреть сочув­ ствующим взглядом, относиться к ним, как к детям. «.Надо относиться к людям по-от­ цовски», — советовал Платонов. Поэзия Ю. Перминова настроена на волну этого «диа­ лога», в ней он продолжается, хотя вряд ли здесь можно отыскать конкретные советы и рецепты. Здесь больше вопросов и поисков. На эти вопросы каждый в конечном итоге отвечает сам — своей жизнью, своими по­ ступками. И от этого зависит, какой путь про­ ходит человек, к чему он приходит в резуль­ тате поисков. Вышел к людям. Соучастье, где ж ты? Что ли мы по триста лет живём? ...Я залез на облако надежды, не увидев надписи на нём. К счастью, иногда даже и призрачные, «облачные» надежды сбываются, и оказы­ вается, что рядом живут « хорошие, славные люди», и «в поисках отзывчивости» распах­ нутая настежь душа, забыв все обиды и го­ рести, не остаётся в одиночестве: Я всех впущу — на стук, на шорох... На всё! На чай, на калачи... Спасибо, песня, я нашёл их — людей. Отзывчивых в ночи. Наверно, такие моменты случаются не только (и не столько) благодаря «урокам» классиков, а скорее из-за собственного инте­ реса к людям, к их заботам, бедам и радос­ тям, к их непростой жизни. Тем более, в от­ личие от «верхних этажей» общества, внизу практически нет никаких перегородок меж­ ду живущими, если не считать звукоусили­ вающих панелей в малосемейках, коммунал­ ках и хрущобах. Сочувствие к людям, здесь обитающим, возможно только, когда не по­ наслышке знаешь их жизнь, варишься в том же котле, бываешь в той же шкуре. Когда раньше всех прописных истин, извлечённых из книг, был крепко усвоен последний ба­ бушкин наказ, а заключённая в нём спокой­ ная мудрость и в будущем даёт силы, и му­ жество задавать самому себе очень непрос­ тые вопросы: Всем живущим, но забытым, чем я помогу, окатыш бытия? ...Просветляясь горечью вечерней умирала бабушка моя — хрипло выдыхала: «Мне и ныне жалко всех...». Немного погодя: «...всех... жалей»... 179