Сибирские огни, 2006, № 12

бил целый отряд лыжников своим легкомыс­ лием, и получить от него потом в благодар­ ность собственную, спасенную им, жизнь («Рядовой Матрёна», 1975). Или переступить через собственную же гордыню, когда ус­ тупка друга Фаньки при дележе котелковой порции сначала рассорила, а затем навек подружила бойцов («Котелок на двоих», 1980). Героизм благородства и фронтового товарищества не угасает и в госпитале, куда автобиографический персонаж попадает из- за тяжкого ранения в бедро. Зубной врач Пятковский из рассказа «Шахматный из сло­ новой кости» (1968) обыгрывает в шахматы самолюбивого больного Игоря, только что­ бы обязать его лечь на важную операцию, от которой тот, было, обреченно отказыва­ ется. Врач, конечно, чудак и фантазер, но в главную, нужную минуту он совершает луч­ ший поступок своей жизни ценой своей смерти. Писатель В. Сапожников, отмечая одновременно и профессионализм Г. Паде- рина-рассказчика и его роковую неспособ­ ность в художественной прозе «преодолеть границы излюбленного жанра — очерка», считает смерть Пятковского «необязатель­ ной» («Сибирские огни», 1970, № 1). Между тем реализм Г. Падерина таков, что, допус­ кая экзотику и чудачества, он глубоко чужд всякому вымыслу и произволу. Он убедите­ лен и в очерке, и в «обычной» прозе, и пото­ му смерть врача скорее экзотична, чем при­ думана. Это все тот же сибирско-российс­ кий реализм 60-70-х годов, только «под ка- ким-то совершенно новым углом зрения», который затруднил автора этих слов Г. Кар- пунина в оценке сути рассказов: они «какие- то пронзительно-неожиданные», заключает он. Это поэтическое определение поэта-со- временника и коллеги по «Сибирским ог­ ням» (с 1964 года Г. Падерин возглавлял от­ дел очерка и публицистики журнала) возвра­ щает нас к нашему сравнению писателя с океаном — большим, непредсказуемым, щедрым на сюрпризы. Таким сюрпризом стали для многих криминально-приключенческие произведе­ ния Г. Падерина. Верный своей журналистс­ кой способности «безошибочно попадать туда, где всего интереснее и труднее, угады­ вать среди множества людей тех, кому более всего подходит определение Личность» (А. Китайник), он «попадает» в почти не разра­ ботанный сибиряками жанр. «Тетрадь со дна чемодана», «На лезвии риска», «Поручик Синявский», «Бельгийский лимонад», пожа­ луй, не выдерживают сравнения с классикой жанра, отечественной и зарубежной. Но эффект присутствия читателю здесь обеспе­ чен: можно поучаствовать в погоне за пья­ ными угонщиками грузовика или обезвре­ живании вооруженного топором рецидиви­ ста, переносясь в 70-е, где были такие рыца­ ри своего милицейского ремесла, как стар­ ший инспектор дорожного надзора В. Горох. Или окунуться в послеколчаковскую эпоху, когда командный состав Красной армии по­ полняли наиболее лояльными к власти бело­ гвардейцами, одним из которых мог стать нечаянно расстрелянный «патриот» Синяв­ ский. Или обратиться к теме «оборотней» из числа бывших полицаев, пособников фаши­ стов. Для советской литературы и кино эта тема была популярнейшей с 30-х годов и не­ избежно несла на себе след разоблачений замаскированных «врагов народа». «Тет­ радь со дна чемодана» — больше талантли­ вая иллюстрация к теме, чем полноценный триллер. Здесь все традиционно: одного ге­ роя алчность (ищет тетрадь с описанием месторождения золота) делает предателем, а другой с мальчишеских лет имеет врож­ денный менталитет героя. «Бельгийский ли­ монад» куда менее талантлив и харизмати- чен. Это, скорее, документ, уголовно-кагэ- бэшное «дело» о замаскированном «оборот­ не», чем художественное произведение. Гимн советским архивам, в которых можно отыскать при соответствующей усидчивос­ ти, стирая кожу пальцев до крови, любые улики против намеченной жертвы. Да и это­ го преступного профессора Бовина, благо­ даря автору, не жалко с самого начала. В нем нет тайны, это анти-ученый, анти-герой, про­ тивопоказанный перу Г. Падерина. Зато как жив, деятелен, обаятелен даже в своей исконной невежливости «звериный нянь» Р. Шило — директор новосибирского зоопарка и герой одноименного очерка 1999 года. Фирменным приемом — неординар­ ным событием, с ходу раскручивающим пружину сюжета — писатель вводит читате­ ля в мир зверей и людей. Директор-«нянь» достает из пасти тигра Батыра застрявшую в его горле кость, и вот уже благодарный хищ­ ник лижет руку спасителю вместо того, что­ бы ее откусить. Та же рука человека с экзо­ тической фамилией Шило принимает роды у росомахи. Она обмазана росомашьими испражнениями, чтобы не травмировать за­ пахом человека психику мамы-росомахи. И, может быть, как ни рискованно будет подобное сравнение, так же «обмазаны» 175