Сибирские огни, 2006, № 12

134 Зачем приспичило обкому свой танец на костях сплясать? — неясно никому другому, и нынче всё не описать. Но тем и нас ведь власть крушила, в нас память изводила, жгла, и, обездушив, оглушила, дарасшибить-то не смогла. Учитель, призабытый ныне, мне сетовал на Падуне: «Должны быть все-таки святыни в любой значительной стране». А я, хоть слушал Смелякова, но сам-то полагал, что мне важнее честно и толково служить народу и стране. Но ни страна, ни населенье, ни сам великий мой народ не осудили разоренье дворов и кладбищ в этот год. И замахнулись стройплощадки на святость областных столиц, как кукурузные початки — на вековечный край пшениц. И взвыл динамик стоголосо, софиты принялись гореть, и стали чёртовы колёса детей и мамочек вертеть. И закрутилось, задымилось натужное веселье там, где падших ожидали милость и благо — припадать к крестам. И никого не расстреляли, как до войны да и в войну, бывало, миром всем карали за смятую скотом копну. А на Ерусалимском взгорье, за этот срам уж сколько лет Загоскин с болью в медном взоре один стоит, держа ответ. И вот я снова поднимаюсь по следу страсти молодой, и вновь тревожить принимаюсь слой памяти под лебедой Стыда как будто не изведав, сменявши горе на беду, по косточкам отцов и дедов, скрипя суставами, иду. Я сам — как все, мне раньше было важней отеческих могил, главней: чтоб жизнь меня любила сильней, чем я ее любил. В сиротской жажде соучастья я сам тогда не понимал, с какою однобокой страстью я мир людей воспринимал. Где ж лестница, что прямо в небо звала, вела, — скажите, где? Прелестница, что пуще хлеба в войну, притягивала, — где? Где сам я, потерявши брата? Где мир, что потерял меня? Все обветшало безвозвратно, куда ни глянь — зола, стерня... Но что за чудо! — мне навстречу опять, опять спешит она, желтоволосо, белоплече томлением напоена. Кто ж ты, туманец из тумана? С тобой ввергаюсь вновь в беду, где, встретясь и расставшись странно, я переповторенья жду. Какая сила неземная то распиная на кресте, то словно черновик сминая, держала нас на высоте? Нас, маленьких еще, зелёных как лист кладбищенский в руке, в себя сильней, чем в жизнь, влюблённых, от гибели невдалеке? Несуществующих ступеней вновь чувствую добрейший скрип, и девственность прикосновений, и расставанья первый всхлип. Как будто юность встрепенулась, и жизнь не надо ворошить, а то, что призраком вернулось, умом и сердцем допрожить. Когда прохладного колена коснется жаркая рука, когда от вкуса губ мгновенно пах опалит до холодка, когда поднимет страсть до неба и оглушит на высоте, то станет мысль сама нелепа о смерти и земной тщете. Лежит бесчестье на Иркутске, и я вины с себя не свел за раскардаш великорусский, за большевистский произвол, зато, что, лирикой объятый,